Случайных встреч не бывает. Часть 1

Гул аэропорта Los Angeles International Airport сначала сжался до монотонного объявления о «временной приостановке полётов по техническим причинам», а затем и вовсе стих, когда за нами закрылась звуконепроницаемая дверь отдельного кабинета бизнес-зала.

Я узнал его сразу, хотя он, казалось, делал всё, чтобы остаться незамеченным: стоял в стороне от бурлящей толпы у выхода на посадку, не глядя в телефон — просто его не было у него в руках, — и рассеянно, почти медитативно перебирал пальцами воздух, словно повторял про себя захват невидимого меча. На нём были свободные спортивные брюки и наброшенная поверх футболки рубашка таких расцветок, за какие любой другой CEO вылетел бы с совета директоров.

Это был Лекс Реншоу —генеральный директор крупной IT компании, специализирующейся на анализе данных для государственных и корпоративных клиентов. Неординарная фигура, сочетающая философский бэкграунд, технократические взгляды, резонансный и противоречивый публичный имидж. 

Он заметил книгу в моей руке — мой последний роман. Лицо с обложки этого романа сейчас глядит, кажется, с каждой второй витрины в терминале. Уголок его рта дрогнул в узнавании.

— Писатель, запертый в коробке из стекла и бетона, — произнёс он вместо приветствия, и в его низком голосе мне почудилась странная смесь насмешки и подлинного любопытства. — Я понял, что рейс задержит нас ещё минимум на час. У меня есть кофе, отдельная дверь и отвращение к толпе. Выпьете со мной?

И вот мы сидим напротив друг друга в низких креслах. Он заварил кофе сам — просто две кружки из его личного термоса, без церемоний. Пар поднимался в холодном кондиционированном воздухе. За стеной рассерженно гудел застрявший аэропорт, а здесь, впервые за недели моих рекламных туров, вдруг стало тихо. Я поднёс кружку к губам, чувствуя, как горечь кофе обжигает язык и одновременно расчищает голову. Реншоу глядел на меня спокойно и терпеливо, как человек, привыкший ждать, пока загрузится система.

Я опустил кружку. Тишина перестала быть пустой — она стала пространством для неторопливой беседы, на которую судьба отвела нам около часа. Я понимал, что этот шанс упускать нельзя и медленно, как бы в размышлении, произнес:

— Случайные встречи часто имеют признаки неизбежности. Я много слышал о вас, вашей организации, бизнесе, последней нашумевшей книге. Очень хотел с вами встретиться, но как-то не решался. Но вот, здесь, в аэропорту мы встретились и у нас есть свободное время для разговоров. Не возражаете, если я задам вам несколько вопросов?

Лекс Реншоу сделал медленный, едва заметный глоток — не ради кофе, а ради паузы. Опустил кружку и посмотрел на меня с той спокойной, чуть развлекающейся полуулыбкой, которая говорила: я просчитываю этот разговор на три шага вперёд, но мне пока интересно.

— Знаете, в системном анализе есть понятие «структурированной случайности», — начал он, и его низкий голос заполнил кабинет без остатка. — Когда два казалось бы несвязанных события дают корреляцию, которую ни один алгоритм не предсказал бы, но постфактум она кажется единственно возможным исходом.

Он кивнул в сторону тонированного окна, за которым застыли на рулёжной полосе самолёты.

— Вот эта техническая пауза. Кто-то там, в диспетчерской, уронил кофе на пульт или обновил софт, который не должен был обновляться. Хаос. Тысяча раздражённых пассажиров. А для нас с вами — возник карман тишины, которого не планировали ни вы, ни я.

Он развернул ладони к потолку, словно демонстрируя невидимый предмет, только что материализовавшийся в воздухе между нами.

— Вы называете это неизбежностью. Я бы назвал это редким сбоем, который стоит использовать. Так что — да, спрашивайте. У нас примерно сорок минут до того, как система перезагрузится, и мы снова станем двумя незнакомцами, спешащими в разные концы страны.

Он чуть подался вперёд, и я заметил, как пальцы его правой руки легли на стол — не расслабленно, а собранно, словно удерживая воображаемую рукоять. Взгляд стал прямее, острее.

— Только договоримся сразу: я не даю интервью. Я не верю в формат, где один человек притворяется, что знает ответы, а второй — что они ему нужны. Но разговор двух людей, запертых в стеклянной коробке и вооружённых кофе, — это другое дело. Так что не рекламируйте мою книгу, не спрашивайте про стоимость акций, и я постараюсь быть вам полезным.

Он откинулся назад и замолчал, ожидая. Тишина вновь перестала быть пустой. Теперь она принадлежала мне — и моему следующему шагу.

Кстати, меня зовут Денис, Денис Лоу. Мама - русская, отсюда имя, а папа шотландец. А вот мой вопрос.

Лекс чуть улыбнулся, как бы приглашая меня быть смелее. И я продолжил.

 — Конечно, наш разговор не о бизнесе — о людях. О том, как они находят смыслы в своей жизни, а потом принимают решения, действуют и получают в итоге свою судьбу. Разные люди приходят этот путь по-разному. И это, наверное, правильно. Было бы интересно узнать, как вы стали тем, кто вы есть. Известный во многих отношениях человек, к мнению которого прислушиваются — одни принимают вашу позицию по мироустройству, как истинно должное, другие — её абсолютно отрицают и противодействуют. Понимаю, известный человек готов к тому, что в его адрес говорят всякое, в том числе нелицеприятное. Как к этому относитесь вы?

Лекс выслушал мое имя и мой вопрос с коротким кивком, будто сохранил файл в нужную папку.

— Денис Лоу. Русская мать, шотландский отец. Две самые упрямые нации в одной крови. Должно быть, ваши внутренние споры — это зрелище поинтереснее, чем наш разговор и этот застрявший рейс, — уголок его рта снова дрогнул в той полуулыбке, которая могла означать всё что угодно: от сарказма до странного узнавания.

Затем он отставил кружку, и лицо стало собраннее. Сейчас он не поддерживал светскую беседу — он заходил на территорию, в которой явно чувствовал себя как дома.

— Вы спросили, как я стал тем, кто я есть, и как отношусь к тому, что обо мне говорят. Это два вопроса, но у них один корень. Давайте я выдерну его.

Он развернул ладонь ко мне, словно предъявляя доказательства.

— Мои критики — и обожатели, кстати, тоже — часто упускают один факт. Я не вижу мир так, как видят его они. Дислексия. В детстве это клеймо. Буквы прыгают, строчки плывут, учителя думают, что ты ленивый дурак. Но это не дефект обработки — это альтернативная операционная система. Ты учишься думать не линейно, а… объёмно. Ищешь смысл не в том, что написано между А и Б, а в том, что спрятано за структурой. Контекст.

Он сделал глоток, и я заметил, что его речь становится чуть быстрее, плотнее — словно уровень энергии слов нарастает.

— А теперь — ваши «одни принимают, другие отрицают». Поймите, Денис: когда ваш мозг с детства вынужден расшифровывать реальность иначе, вы привыкаете, что чужие координаты к вам неприменимы. Хорошо это или плохо — по-разному. Если я скажу вам, что в этой кружке — яд, а вы точно знаете, что там эспрессо, вы же не станете спорить? Вы просто выпьете. Вот так же я отношусь к тому, что говорят обо мне. Это координаты чужой карты. Они не имеют силы там, где я живу.

Он чуть наклонил голову, рассматривая меня с новым интересом — уже не как случайного попутчика, а как собеседника, который задал правильный вопрос.

— Меня не задевает, когда меня называют высокомерным придурком. Меня задевает, когда называют неправым, но при этом не могут сформулировать, в чём именно. А если могут — я слушаю. Внутри моей компании есть культура несогласия. Там меня разносят в щепки каждый день — те, кто умнее меня в своей конкретной области. Это полезно.

Он развёл руками — короткий, почти скупой жест.

— Смысл не в том, чтобы тебя любили. Смысл в том, чтобы ты делал работу, которая переживёт и любовь, и ненависть. Всё остальное — шум. А шум я фильтрую. Это первый навык, которому учишься, когда буквы отказываются сидеть на месте.

Разговор становился откровенным с немалой долей личностного, чем люди редко делятся с другими. А это предполагает полную взаимность и доверие. Я это принял и продолжил:

— Получается, иммунитет против поверхностных внешних оценок был приобретён вами от рождения. Это очень важная особенность. И не каждому даётся.

А теперь вопрос, связывающий направления вашей исследовательской и бизнес-деятельности и моих писательских изысканий. ИИ вторгается в нашу жизнь всё глубже. Ни у кого не спрашивая разрешения. Это становится фактом. Во многом его "мозг" более совершенен, чем мозг человека. Возможно, он знает как оптимизировать, улучшить жизнь людей. И вы, Лекс, как я понимаю, стоите на этой позиции. Но, думаю, здесь есть одна, на первый взгляд, небольшая, но очень важная деталь. Нормальному человеку присуще то, что называется эмпатия. А у ИИ этого нет. Понятие безрассудность не для него. Зато есть неумолимая логика и определённость. А этого нет у человека.

Как вы думаете, ИИ без эмпатиии сможет улучшить жизнь людей? И ещё, можно ли присоединить эту самую эмпатию к известным способностям ИИ? Если можно, то как?

Возникла пауза. Желая её разорвать, я спросил:

— Не слишком ли заумный вопрос?

Лекс откинулся в кресле, и впервые за время нашей беседы его взгляд стал не просто оценивающим, а по-настоящему вовлечённым. Он даже не притронулся к кофе — вопрос, кажется, попал в ту редкую точку, где его философское образование и технологический прагматизм сходились, как два лезвия одного меча.

— Денис, — произнёс он, и мое имя в его устах прозвучало почти как начало теоремы. — Вы задали ровно тот вопрос, ради которого стоит застрять в аэропорту. Не заумный. Смертельно важный. И прежде чем ответить, я скажу вам вещь, которая вам как писателю должна быть близка.

Он подался вперёд, локти на колени, пальцы сцеплены.

— Вы говорите: «ИИ вторгается в нашу жизнь, не спрашивая». Но люди делали это тысячи лет. Ваш шотландский отец, русская мать — их предки воевали, мигрировали, навязывали языки и законы друг другу без малейшей эмпатии. Эмпатия — не гарант человечности. Это её потенциал. Потенциал, который мы реализуем далеко не всегда. Точнее — редко.

Он выпрямился и начал размеренно, почти дидактически загибать пальцы — привычка, видимо, выработанная годами внутренних обсуждений в Palantir.

— Теперь — ваш тезис. В нём два слоя. Первый: улучшит ли ИИ жизнь без эмпатии. Второй: можно ли её ему приделать. Отвечу на оба.

Он загнул один палец.

— Первое. Эмпатия — это способность чувствовать боль другого как свою. Но я видел слишком много решений, принятых из чистой эмпатии, которые приводили к катастрофе. Политик, который не может депортировать преступника, потому что видит плачущего ребёнка, — эмпатичен. И через год этот преступник убивает чью-то семью. Где была эмпатия к будущей жертве? Её не было. Потому что человеческая эмпатия работает локально и близоруко. Она любит лицо перед собой и слепа к статистике.

Он загнул второй палец.

— ИИ не имеет этого ограничения. Его «эмпатия» — если вы позволите это слово, — может быть структурной. Не «я чувствую твою боль», а «я просчитываю последствия твоей боли для всей системы и устраняю её причину до того, как ты успел заплакать». Это не безрассудство, Денис. Это точность. И это полезно. Безрассудство в своём неприглядном виде — это как раз то, что делает человек, когда действует из эмоции, не видя цепочки последствий. Так где хорошо, а где плохо?

Он сделал глоток кофе — медленный, почти ритуальный.

— Теперь — можно ли присоединить эмпатию к ИИ. Я учился во Франкфурте у Юргена Хабермаса. Мы много спорили о том, что такое жизненный мир и как язык создаёт реальность. И я скажу вам: эмпатия — это не просто чувство. Это способность прочитать контекст. Понять не только слова, но и паузы, невербальную мимику, жесты. Увидеть страх за агрессией, боль за презрением. Это навык, рождённый из уязвимости тела. Вы смертны — и поэтому вы понимаете чужой страх смерти. У ИИ нет тела. Нет страха. Нет травмы.

Он замолчал на несколько секунд, и я увидел, как его пальцы снова бессознательно сложились в тот жест, который я заметил ещё в зале ожидания, — словно удерживали рукоять.

— Но это не значит, что эмпатию нельзя смоделировать в той степени, в какой она нужна для принятия решений. Мы уже учим системы распознавать эмоции по голосу, по микромимике, по паттернам поведения. Это не эмпатия, скажете вы. Верно. Это её карта. Но карта местности — это не местность, однако она позволяет по ней ориентироваться. Идти в нужном направлении. ИИ не будет страдать вместе с вами, но он сможет определить, что вы страдаете — часто точнее, чем ваш собственный супруг или супруга.

Он развёл руки, словно взвешивая две невидимые чаши весов.

— Так что ваш вопрос упирается в другое. А именно: кто контролирует машину, которая эти решения принимает. ИИ без эмпатии, но под контролем человека с эмпатией — это лучше, чем человек с эмпатией, но без ИИ. А ИИ с эмпатией под контролем человека без эмпатии... ну, тогда мы получим то, что уже имеем в некоторых правительствах. Просто быстрее.

Он неожиданно усмехнулся, и усмешка эта была горьковатой.

— Но если вы хотите от меня честного ответа: скажу — нет, Гёте не написал бы «Фауста», будь он машиной. И в этом, Денис, ваша работа как писателя остаётся незаменимой. Потому что смыслы, которые мы ищем, — они рождаются не из оптимизации. Они рождаются из того самого зазора между знанием и чувством, в который вы сейчас метили своим вопросом. Я создаю инструменты. А такие, как вы, создаёте причины, ради которых эти инструменты стоит включать.