За витриной

1.

Егор стоял в мужском туалете торгового центра. В потолке ровно и без перебоев гудел вентилятор. Свет горел яркий и холодный, как в операционной. Пахло хлоркой и каким то дешевым средством, напоминающим по запаху мокрую собачью шерсть. В туалете никого не было, что странно. Обычно в такие места очередь из людей, желающих справить естественную потребность после долгих походов по торговым рядам и ожиданий жен из примерочной. Он подошел к раковине, посмотрел в свое отражение и открыл кран. Вода была ледяная в любом положении, буквы «Х» и «Г», написанные синим и красным видимо были здесь просто для красоты. Он подставил ладони, и холод обжег костяшки. Пальцы мелко и противно дрожали, как после долгой нагрузки. Он набрал воду в ладони и плеснул несколько раз в лицо. Холод стянул кожу на скулах, пробрал до висков, привел в чувство. Он выпрямился и посмотрел в зеркало. Лицо было бледным, но спокойным. Он провел рукой по лицу, от лба до подбородка. Он поднес руки к сушилке, но та не включилась. Егор постоял секунду, ожидая, но автомат молчал. И тут стало холодно. Не от воды, откуда-то сверху потянуло ледяным воздухом. Кондиционер. Видимо, кто-то включил, или сработал автоматически. Егор подышал на ладони, растер их и вышел.

Дверь туалета мягко закрылась за спиной, отсекая гул вентилятора. И тут же тишина. Не просто тишина, а пустота. Только что, когда он шел сюда, торговый центр гудел: голоса, смех, музыка из динамиков, рекламные джинглы, чьи-то дети кричали у фонтана.  Он стоял у входа в туалет и смотрел на пустые ряды. Свет горел яркий, ровный, без мерцания. Эскалаторы не работали, застыли мертвыми ступенями. Ни одного человека. Ни продавцов за кассами, ни охранников, которые почему то всегда не сводят глаза именно с тебя, ни уборщиц с тележками. Даже манекены в витринах казались брошенными. Он сделал несколько шагов, они отдавались гулко, как в пустом спортзале. Над головой висели растяжки с распродажами. Где-то далеко, на втором этаже, мигала вывеска. В такое время здесь должно быть не протолкнуться. Было что-то пугающее, когда место, привычно полное людей вдруг опустело. Он оглянулся на дверь туалета, будто та могла что-то объяснить, но дверь молчала. Может он не услышал пожарную тревогу? Это было единственное разумное объяснение происходящего. Егор сунул руки в карманы и пошел вперед, в сторону выхода, сквозь эту оглушающую тишину.

Шаги отдавались эхом, каблуки его туфлей стучали о кафель. Казалось, что он был здесь единственным живым существом, и торговый центр прислушивался к нему пустыми витринами, застывшими эскалаторами, темными экранами телефонов за стеклом. Он никого не встретил по пути, ни одного человека. Выход был уже близко. Стеклянная дверь, что крутится по кругу, пропуская людей порциями вращалась медленно и плавно, как будто кто-то только что прошел сквозь нее. Стекла, обычно прозрачные, сейчас были мутными, словно запотевшими изнутри. За ними не было видно ни улицы, ни машин, ни фонарей, только серый, размытый свет. Егор подошел и шагнул в кабинку. Дверь послушно двинулась, увлекая его за собой. Он уже представлял, как выйдет на воздух, вдохнет вечернюю прохладу, достанет телефон и вызовет такси. Но кабинка вдруг дернулась и встала. Резко, будто наткнулась на невидимую преграду. Егор толкнул стекло плечом, не поддалось. Он надавил сильнее. Раздражение вспыхнуло мгновенно, он сжал зубы, уперся ладонями в стекло и толкнул изо всех сил, но было бесполезно. Тогда он, не думая, поддел ногой нижнюю панель, что отделяла кабинку от пола и дверь, издав короткий скрежет, снова завертелась. Он выдохнул с облегчением, но тут же увидел перед собой торговый зал с погасшими витринами и пустыми скамейками у фонтана. Тот же самый зал, откуда он только что вышел. Дверь сделала полный оборот и вернула его обратно. Он стоял у входа и смотрел на крутящуюся дверь. Она вращалась, равнодушно, плавно, как карусель в парке аттракционов ночью, словно ничего не произошло.

Егор не стал заходить, хватит, если дверь застрянет снова, на этот раз, может, уже не закрутится. И он останется в этой стеклянной кабинке, как рыбка в аквариуме. Он сжал зубы и отвернулся от крутящейся двери, которая все так же равнодушно вращалась, словно дразня его. Запасной выход, в конце коридора, за фуд-кортом были обычные двери, тяжелые, металлические, с горизонтальными ручками. Он шел быстро, почти бежал. Каблуки стучали по кафелю, и этот звук теперь не просто отдавался эхом, он догонял его, настигал, отражался от витрин и возвращался сзади. Ему казалось, что кто-то идет за ним, но когда он оборачивался никого не было. Только безмолвные пластиковые манекены стояли в витринах с пустыми глазами. Но что-то в их позах было не так, словно они смотрели не в пустоту а на него. Он почти добежал до двери, вцепился в ручку, дернул. Заперто. Дернул сильнее, рука соскользнула, ладонь обожгло холодным металлом. Он уперся ногой в косяк и рванул изо всех сил. Что-то хрустнуло, дверь поддалась и открылась. За ней была бетонная стена. Серая. Ровная. Без единой трещины. Просто стена. Вплотную к двери. Егор отшатнулся. Сделал шаг назад, еще один. В висках застучало. Дверь стояла распахнутой, и из проема тянуло холодом. Он смотрел на бетон и не мог отвести взгляд. Где-то наверху, под потолком, замигала лампа.

2.

Егор проснулся в шесть, он вставал так всегда, не смотря на то будний это день или выходной. Он откинул одеяло и сразу встал. Кровать была жесткой, он сам выбрал такой матрас, чтобы спина не прогибалась. Босиком прошел на середину комнаты, где лежал коврик для йоги. Отжимания, планка, приседания, без музыки, без счета вслух, только ровное ритмичное дыхание. За окном светало. В ванной он включил холодную воду и умылся. Лучший способ сразу стряхнуть с себя остатки сна и проснуться. Вытерся жестким полотенцем и сел перед зеркалом. Крем для лица в маленькой стеклянной банке наносил подушечками пальцев: лоб, скулы, нос, подбородок. Тонкие полупрозрачные патчи под глаза холодили веки, избавляли от возможных мешков под глазами. Он сидел неподвижно десять минут, откинувшись на спинку стула, и смотрел в потолок. Потом душ. Вода прохладная, ближе к холодной. Он стоял под струей, уперев руки в кафель, и ждал, пока тело перестанет сопротивляться. Завтрак он готовил молча, движения были доведены до автоматизма. Овсянка на воде без соли и сахара. Яйца в сотейнике отбивали почти маршевый ритм. Вода с лимоном, половина лимона на стакан, выжатая вручную. Он ел, глядя в стену.  Ложка стучала о край тарелки. Напротив, в доме через дорогу, загорались окна, кто-то тоже проснулся. Егор допил воду, вытер губы салфеткой и отнес посуду в раковину. День начинался по одному и тому же сценарию.

Егор открыл шкаф. В стопке футболок он нашел темно-серую, без логотипов, с круглым вырезом. Она сидела точно по плечам и не собиралась складками на пояснице, он проверял это перед зеркалом еще в прошлый раз. Свитер выбрал на тон светлее, крупной вязки, чтобы текстура играла на контрасте. Брюки черные, прямые, без единой лишней линии. Он не думал о том, что на улице плюс пять и ветер, куртку он подбирал не по погоде, а по цвету: темно-оливковый, почти болотный, идеально сочетающийся с серым. Половина зарплаты уходила на брендовую, качественную одежду, ту, что не кричит о себе, но говорит с теми, кто понимает. Он знал, где распродажи, знал, какие модели выйдут в следующем сезоне, знал, что настоящий стиль – это не логотип на груди, а то, как ткань лежит на плечах. Он знал об одежде все, о составе нитей, о плотности хлопка, о том, чем итальянский крой отличается от немецкого. Сегодня он выглядел безупречно, и это было важно.

Егор вышел из подъезда и сразу попал под резкий утренний ветер, пахнущий выхлопными газами и мокрой листвой. Он поднял воротник и пошел к остановке. Город просыпался, шумели двигатели автомобилей, дворники счищали грязь с тротуаров, где-то далеко завывала сирена. Он шел быстро, глядя перед собой, но все равно заметил, как на углу, возле супермаркета, рабочие снимали рекламный плакат. Его лицо крупным планом, с идеально ровной кожей и пустым взглядом, который на съемках называли «загадочным и сексуальным». Плакат отклеился с краю, и рабочий просто рванул его вниз, бумага затрещала, разрываясь пополам. Одна половина повисла, вторая полетела на асфальт. Егор прошел мимо, не замедлив шага, но внутри что-то сжалось. Минута славы. Он понял смысл этой фразы именно сейчас, буквально, глядя на то, как его лицо срывают со стены и выбрасывают на помойку. Минута, мимолетные 60 секунд. Его рекламный ролик крутили по телевизору месяц назад, потом перестали. Сначала он ждал, что позвонят, предложат еще что-то, но звонков не было. А потом он привык. Почти.  Егор отвел взгляд от плаката и пошел дальше. Впереди был перекресток, за перекрестком – агентство. Скоро их навестят агенты из столицы. И это был шанс, не минута, не месяц, шанс, который он не мог упустить.

Он думал об этом на ходу, глядя под ноги, машинально и без причины перешагивая через трещины в асфальте. Ему повезло. Он никогда не произносил этого вслух, не любил это слово. Что вообще такое удача? Конструкт, придуманный людьми, чтобы хоть как то упорядочить происходящий вокруг хаос. Несколько  лет назад, сразу после школы, он не знал, куда идти. Если учиться то на кого? Денег на хорошую специальность не было, на бюджет было не прорваться. Работать тоже кем? Без образования, без опыта. Он был красив, но красота в маленьком городе это не актив, а почти что проклятие, на тебя оглядываются, улыбаются, но на этом все. Обычно считают, что если ты красив, значит ты глуп. Он просто шел по улице, без особой цели, и тут к нему подошла женщина. Яркая, уверенная, с идеально уложенными волосами. Она представилась Стеллой. Руководитель модельного агентства.

– У вас исключительная внешность, – сказала она тогда, разглядывая его лицо так, будто перед ней был не человек, а предмет искусства. – Вы знаете об этом?

Он не знал. Вернее, знал, что красив, но не понимал, что с этим делать. А она сказала:

– Чем вы занимаетесь? Вы учитесь, уже работаете? Знаете, у вас большое будущее. Если вы готовы работать.

Казалось что это сказка, он будто вытянул золотой билет. Он был готов и Стелла взяла его. Объяснила, что индустрия не так проста, как кажется. Она часто говорила ему: «Ты будешь ломиться в закрытые двери. Будешь упираться в стену. Это нормально. Это часть пути». И он ломился и упирался, но шел дальше. Огромная конкуренция. Каждый день кто-то моложе, кто-то выше, кто-то с более острыми скулами. Ты должен быть не просто лучше кого-то, говорила Стелла. Ты должен быть лучше, чем ты сам был вчера. Вчерашний ты – твой главный соперник. Егор запомнил эти слова. Они стали его правилом. Он не оглядывался на других, только на себя. Вчера он не знал, как правильно стоять в кадре, сегодня знает. Вчера его лицо не было на плакате, завтра может быть появится на обложке модных журналов.

Он шел дальше, но мысли не отпускали. Агенты из столицы. Это не просто кастинг, не рядовая съемка, это шанс, ради которого он пахал последние годы, не жалея себя. Тот, ради которого стоило терпеть этот город. Егор не любил его, никогда не любил. Слишком серый, слишком пыльный, слишком тесный. Город, казалось, остановился во времени двадцать лет назад и законсервировался, остался тем же, как на старых фотографиях. Только новые автомобили и постоянно появляющиеся торговые центры напоминали, что с миллениума прошло больше двадцати лет. Здесь все было пропитано прошлым, которое он так хотел бы оставить, забыть, стереть, как стирают пыль с зеркала. Но город не отпускал. Он напоминал о себе запахом подъезда, облупившейся краской на старых скамейках, лицами людей, которые помнили его еще школьником. Каждый угол здесь был свидетелем того, что он не хотел вспоминать.

Важно было показать себя с лучшей стороны. Не просто хорошо, а безупречно, чтобы столичные агенты, глядя на него, забыли обо всех остальных. Чтобы они увидели не просто красивого парня из провинции, а готовую модель, профессионала, звезду. Нужно больше стараться, больше внимания к деталям. Как он стоит, как поворачивает голову, как улыбается. Все должно быть идеально, он должен быть лучше, чем вчера. Даже лучше, чем час назад. Лучше, чем кто-либо другой в этом агентстве.

3.

Егор постоял еще несколько секунд, глядя на бетонную стену, потом развернулся и пошел обратно. Он достал телефон из кармана чтобы проверить есть ли связь, но экран был разбит вдребезги настолько, что сенсор не реагировал на пальцы. Ноги несли его сами. Он миновал фуд-корт с пустыми столиками и погасшими вывесками, прошел мимо остановившихся эскалаторов, и направился обратно к центральному входу. Может быть, там есть другой выход. Может он найдет выход на парковку и попробует выйти через нее.  Возле одного из магазинов, прямо на кафельном полу, снаружи, стояли манекены. Не за стеклом витрины, не на подиуме, а в проходе. Двое, мужской и женский. Они стояли в обычных позах, мужской с рукой в кармане, голова чуть набок, женский с ладонью у бедра, подбородок приподнят. Егор прошел мимо, не оглянулся, даже не повел взгляд на них.

Дверь больше не крутилась, она стояла неподвижно, застыв в одном положении, одна кабинка приоткрыта, соседняя наглухо закрыта. Егор подошел и толкнул стекло плечом. Раз. Другой. Дверь не поддалась, даже не дрогнула. Он уперся ладонями в холодное стекло и надавил изо всех сил. Боль в руке отдала в плечо, но дверь даже не дрогнула, будто он пытался сдвинуть стену. Стекло только запотело от его дыхания. Он прижался лицом к прозрачной панели, пытаясь разглядеть хоть что-то снаружи. Только серый, мутный свет, как будто улицу заволокло туманом или дымом. Он постучал костяшками, звук вышел глухой, словно за стеклом была не улица, а толща воды. Егор отступил, развернулся. В дальнем конце прохода, там, где он только что прошел мимо, стояли манекены. Те же двое, мужской и женский, только теперь они не смотрели в пустоту. Их головы были повернуты в его сторону. У мужского рука все еще оставалась в кармане, у женского ладонь у бедра, но лица, пустые, пластиковые, безглазые, были направлены прямо на него. Дыхание сбилось. Егор стоял, не в силах отвести взгляд. Потом сделал шаг назад. Еще один. Манекены не двигались, просто смотрели. Он резко развернулся и пошел в другую сторону, прочь от них, прочь от двери, прочь от этого места. Шаги застучали быстрее, громче, сбиваясь с ритма. Он не оборачивался.

Он решил подняться наверх, оставаться  на первом этаже было выше его сил. Он не хотел больше проходить мимо них. Не хотел проверять, повернули ли они головы снова. Эскалатор стоял, ступени застыли, и Егор ступил на них, чувствуя, как подошва скользит по рифленому металлу. Он поднимался быстро, перешагивая через две ступени, держась за неподвижный поручень. Резина была холодной, грязной и липкой на ощупь. Наверху было темнее. Свет горел только в одном месте, в детском магазине, мягкий, желтоватый, он лился через витрину и ложился на пол неровным прямоугольником. Все остальное тонуло в полумраке, закрытые двери, темные окна, вывески без подсветки. Тишина здесь была другой, более глубокой, более плотной, как будто второй этаж спал и не хотел просыпаться. Егор ступил с эскалатора и пошел на свет. Не потому что хотел в детский магазин, просто там было хоть что-то живое, хоть какой-то ориентир. Он не знал, что будет делать дальше, просто шел, потому что стоять на месте было нельзя.

Он медленно двинулся вдоль рядов. На втором этаже должен быть аварийный выход, где-то за поворотом, за пожарной дверью, в конце служебного коридора. Или подсобка, из которой можно выбраться на лестницу. Он не знал планировку, но надеялся. Он прошел мимо стеллажей с детской одеждой, крошечные куртки, комбинезоны с ушками, платья в цветочек. Все аккуратно развешано, как будто магазин только что закрылся и продавцы ушли на перерыв. Дальше полки с питанием, баночки с пюре, коробки со смесями, пачки каш. Яркие, цветные, с улыбающимися младенцами на этикетках. В обычной жизни он прошел бы мимо, не заметив, но сейчас каждая деталь бросалась в глаза, как будто он видел все впервые. Он свернул за угол и остановился. Впереди, у входа в отдел игрушек, стоял манекен. Обычный, на своем месте, на круглой подставке. Одет как девочка, розовое платье, белые гольфы, лаковые туфельки. В одной руке воздушный шарик на ниточке. Лицо кукольное, пустое, с нарисованной улыбкой. Егор смотрел на него и не мог отвести взгляд. Манекен смотрел на него пустыми глазами и улыбался. Шарик чуть покачивался, хотя ни сквозняка ни ветра в помещении не было. Егор стоял и смотрел.

4.

Мать Егора была сильным человеком, самым сильным из всех, кого он знал. Она могла работать по двенадцать часов, а потом еще готовить, стирать, проверять его уроки. Она никогда не плакала при нем, только однажды, когда отец ушел. Тогда она сидела на кухне  и смотрела в стену. Он подошел, тронул ее за плечо, она вздрогнула и улыбнулась. Сказала: «Все хорошо, медвежонок. Иди играй. Я просто зевнула». Отец ушел, потому что не выдержал. Два медведя в одной берлоге, так говорила мать. Два сильных характера, которые не могли ужиться даже ради своего медвежонка. Егор не винил никого.

Мать всегда хотела дочку. Она мечтала о розовых платьях, о бантах, о косичках. А родился Егор. Она никогда не говорила об этом прямо, но он знал. Знал по тому, как она смотрела на него в детстве, с какой-то странной, почти жадной нежностью, будто пыталась разглядеть в нем того ребенка, которого ждала и не находила. Он никогда не смотрел старые фотографии. Память и так хранила больше, чем он хотел помнить, розовое платье, в котором мать вела его гулять. Белые гольфы, лаковые туфельки, ее голос: «Ты красивый, как девочка. Самая красивая девочка на площадке». А он шел и молчал, потому  что не знал, как сказать, что он не девочка. Он просто хотел, чтобы его любили, хоть как девочку, хоть как мальчика. Но мать любила не его, а ту дочку, которую так и не родила и он стал для нее заменой, ее куклой. А когда он вырос и перестал помещаться в платья, она как будто потеряла к нему интерес. Он стал просто Егором. Просто сыном, но будто чужим человеком, который живет в ее квартире.

Мать не покупала ему одежду. Она приносила ее от соседей, от родственников, от каких-то знакомых, у которых дети вырастали и оставляли после себя тряпки. Старая, засаленная, растянутая на локтях и коленях, с торчащими нитками, криво заштопаной мотней. Она никогда не спрашивала, нравится ли ему. Просто клала на стул в его комнате и уходила, а он стоял и смотрел, знал, что завтра снова идти в школу. В школе его травили. Не просто дразнили, а били. За то, что одежда чужая. За то, что рубашка не по размеру. За то, что от него постоянно пахнет чем-то застарелым, кислым, как от старого дивана. Его называли бомжом, он боялся отвечать, боялся дать сдачи. Не потому что был слабее, он был выше и крепче многих, а потому что внутри что-то сломалось, он боялся сжать руку в кулак, боялся запустить руку в лицо обидчиков. Учителя проходили мимо, отводили глаза, делали вид, что не слышат. Один раз, когда его толкнули с лестницы и он разбил колено, физрук сказал: «Сам виноват. Нечего было лезть». Он стоял в коридоре, прижимая к себе портфель, и ждал, когда закончится перемена, когда можно будет сесть за парту и стать невидимым. Каждый раз, когда мать приносила новые обноски, воняющие чужым потом и самым дешевым порошком, который не мог перебить запах, он смотрел на них и представлял, как завтра его опять будут бить.

Кабинет психолога был светлым, но холодным. На стене висела абстрактная картина, размытые пятна, не вызывающие никаких эмоций. Напротив, в кресле, сидела женщина лет сорока пяти, с аккуратно подвязанными в хвостик волосами, старомодном, но хорошем костюме, таким, которые никогда не выходят из моды. Черты лица ее были мягкими, взгляд не выражал эмоций. Она смотрела на Егора спокойно ждала когда он начнет.

– Моя мать была самым сильным человеком из всех, кого я знал, – сказал Егор, глядя в окно. – Странно было видеть ее в гробу. Она всегда казалась несгибаемой.

Психолог кивнула, сделала пометку в блокноте. Егор не смотрел на нее. Он вообще редко смотрел на людей, когда говорил о себе.

– Почему странно? – спросила она.
– Потому что она никогда не лежала. Всегда двигалась. Даже во сне разговаривала сама с собой, всегда что-то делала. А тут лежит.

Психолог помолчала, потом аккуратно, без нажима, спросила:

– У вас были отношения с женщинами?

Егор отмахнулся, даже не повернув головы.

– Не было.
– Совсем?
– Совсем. Это не мое. Не интересно.

Она снова сделала пометку. Егор наконец повернулся к ней. Лицо его было спокойным, но в голосе появилась жесткость.

– Скоро важный момент в моей жизни. Очень важный. Я не могу сейчас отвлекаться на... на все это. На разговоры, на рефлексию, на попытки «разобраться в себе». Мне нужно быть в форме.
– Что за момент?
– Приезжают из столицы. Будут отбирать моделей. Это мой шанс. Единственный. И я его не упущу.

Он замолчал, но было видно, что хочет сказать еще что-то. Психолог ждала.

– Есть один человек, Стас. Его называют все Стасик.

Егор сделал недвусмысленный жест на последнем слове, поднес два пальца и приоткрыл рот.

– Он такой, ну знаете, липкий, скользкий, подхалим. В глаза улыбается, а сам. Я его ненавижу, он даже не пытается быть лучше, он просто хочет понравиться. И Стелла его любит, а он крутится вокруг нее, как червяк на крючке. Меня тошнит от него.
– Почему вы так остро реагируете именно на него?
– Потому что такие, как он, всегда выигрывают, они не стараются. Они просто говорят то, что от них хотят услышать и им все достается. А ты пашешь, как проклятый, и ничего.

Егор сжал подлокотники кресла, костяшки побелели. Психолог посмотрела на его руки, но ничего не сказала. Он выдохнул, разжал пальцы, откинулся на спинку.

Егор вышел из кабинета и сразу почувствовал, как напряжение отпускает плечи,  каждый раз после разговора чувствовал себя выпотрошенным, но от этого становилось легко. Сегодняшний день был тяжелым. С утра репетиция, потом съемка, где он старался изо всех сил, ловил каждый жест, каждый взгляд. А потом этот разговор, особенно про женщин, про отношения. Про то, чего у него никогда не было и, наверное, уже не будет. Он шел по улице, и мимо проходили парочки, держались за руки, смеялись, шептались о чем-то, прижимались друг к другу. Егор смотрел на них и чувствовал не зависть, ни злость, а просто пустоту. Он знал, что он странный, с самого детства, когда мальчишки во дворе обсуждали девчонок, он молчал. Когда в агентстве ассистентка провела рукой по его плечу, он не почувствовал ничего, только умом понял, что она красива. Он хотел бы уметь любить. Хотел бы желать женщину, желать хотя бы секса, просто чтобы быть как все, чтобы не чувствовать себя инопланетянином, у которого отключили эту функцию. Как будто кто-то вынул из него батарейку или перерезал провод. Он сел в автобус, прижался лбом к холодному стеклу и поехал домой.

5.

Свет в детском магазине мигнул. Раз. Другой. Будто кто-то баловался с выключателем. Егор поднял голову. Лампа под потолком тихо гудела, и этот гул тоже прерывался, сбивался с ритма. Манекен-девочка стояла неподвижно, но в мерцающем свете казалось, что ее улыбка то появляется, то исчезает. Егор попятился. Он обошел весь второй этаж, заглянул за пожарную дверь, за ней, как и за той другой был холодный бетон. Подсобка, которую он искал, так и не нашлась. Аварийного выхода не было. Может, его вообще не существовало. Он понял, что оставаться здесь нельзя. Темнота сгущалась в углах, наползала на стеллажи, на полки с питанием, на крошечные куртки и комбинезоны. Еще немного и он останется на втором этаже в полной темноте, один. Он развернулся и пошел к эскалатору. Обратно вниз, на первый этаж, где тоже не было выхода, но хотя бы горел свет. Он ступил на неподвижные ступени и начал спускаться. За спиной, в детском магазине, свет мигнул в последний раз и погас, стало совсем тихо. Спускаясь, уже в конце, когда он ступил на последнюю ступеньку, Егору показалось что там, наверху, он услышал топот маленьких ножек в маленьких лакированных туфельках.

Внизу горел свет, но что-то изменилось. Не сразу, не в первый момент, он почувствовал это кожей, еще до того, как осознал. Витрины, в которых стояли манекены. Стекла были выбиты, осколки лежали на кафеле, крупные, мелкие, с острыми краями. Он не слышал, как это случилось, ни единого звука. Не слышал звона, грохота, ничего, хотя был всего этажом выше, и тишина там стояла такая, что даже дыхание множилось эхом. Манекенов внутри не было. Пустые подставки, пустые постаменты. Егор стоял посреди прохода и не знал, куда идти. Мысли путались. Он пытался ухватиться хоть за что-то разумное, за план, за ориентир. Парковка. В середине торгового центра был лифт, вместительный, на большое количество человек, он видел его раньше, когда проходил мимо. Если открыть двери вручную, спуститься по шахте, можно выйти на подземный уровень. Там машины, выезд, улица. Там должен быть выход. Он пошел к лифту. Шел тихо, медленно, стараясь не наступать на осколки, но они все равно хрустели под подошвами. Вслушивался, но не было ни звука. Только собственное дыхание и собственные шаги.

Он вцепился в створки лифта. Пальцы скользили по холодному металлу, правая рука горела тупой глубокой болью, будто кость внутри треснула и теперь пульсировала при каждом усилии. Он уперся ногой в косяк, сжал зубы и рванул. Створки поддались, разъехались с металлическим скрежетом. Он заглянул в шахту. Лифта не было, как и кабины. Только плотная, бездонная, уходящая далеко вниз темнота. Туда не спуститься, не за что зацепиться, некуда поставить ногу. Только тросы, уходящие в черноту, и холодный воздух, поднимающийся снизу. Выхода не было. Ни на парковку, ни на улицу, никуда. Он развернулся. Невдалеке от него, в проходе, стояли манекены. Пятеро. Они не двигались, просто стояли, перекрывая путь. Пустые лица, пустые глаза, пластиковые руки, застывшие в неестественных позах. У одного не хватало кисти. Егор попятился и уперся спиной в холодные створки лифта. Горло сжал спазм, и он, не выдержав, заорал прямо в их безмолвные лица:

– Чего вам надо от меня?!

Ответа не было. Тишина поглотила его крик, как вода поглощает камень. Рядом у стены стояла металлическая мусорка с переполненным ведром. Он схватил ее обеими руками, правая взвыла болью, швырнул в них, целясь в ближайшего. Мусорка врезалась в пластиковую грудь, манекен пошатнулся и рухнул на пол, за ним второй и третий. Что-то треснуло, что-то покатилось по кафелю. Он тяжело дышал, глядя на упавшие тела. Они лежали неподвижно.

Он пошел прочь от лифта, прочь от упавших манекенов, прочь от бездонной шахты, которая не принесла ничего, кроме новой безысходности. Ноги несли его сами, без цели, без направления. Он свернул за угол, в боковой проход, где свет горел тусклее и витрины были пыльными, заброшенными. И там стоял еще один манекен. Этот был не такой, как те, что он видел раньше. Лицо его было разбито, пластик на месте скул и носа был смят, сплавлен, словно кто-то бил по нему молотком. Одна глазница ввалилась внутрь, другая смотрела в сторону, рот перекосило. Он не выдержал, размахнулся и ударил ногой. Подошва врезалась в грудь манекена, пластик хрустнул, и разбитая сплавленная голова отвалилась, покатилась по кафелю, глухо стуча, как пустая канистра. Замерла у стены, уставившись в потолок единственным уцелевшим глазом. Егор тяжело дышал. Идти больше было некуда. Он стоял посреди пустого прохода, над обезглавленным манекеном, и не знал, что делать дальше. Выхода не было.

6.

В агентстве стоял шум. Голоса, шаги, стук передвижных вешалок, шорох ткани, все смешалось в один плотный, давящий звук. До приезда столичных агентов оставался день, и каждый пытался выглядеть так, будто именно он тот самый, кого они ищут. Модели поправляли прически у зеркал, стилисты носились с утюжками и расческами, ассистенты перекладывали портфолио и зачем-то переставляли цветы на ресепшене. В центре этого хаоса, как капитан на мостике, стояла Стелла. Она раздавала указания ровным, металлическим голосом, не терпящим возражений. Ее глаза ничего не упускали, ни складки на рубашке, ни пряди, выбившейся из прически, ни чьего-то испуганного взгляда. Рядом с ней, почти вплотную, ходил Стас. Вернее, Стасик, как она называла его в такие моменты, и это уменьшительное имя резало слух Егору, как ножом по стеклу.

– Стасик, проверь свет в студии. Стасик, принеси портфолио. Стасик, ты готов? Ты должен быть готов.

Стелла гладила его по плечу, поправляла воротник, и Стасик расплывался в улыбке, кивал, поддакивал, буквально вилял невидимым хвостом. Он был в своей стихии. В какой-то момент их взгляды встретились, Егор стоял у стены, чуть поодаль, и смотрел прямо на Стаса. Тот не отвел глаз и улыбнулся широко, открыто, почти радостно. Как будто они были старыми друзьями, которые встретились после долгой разлуки.

Он не собирался подслушивать. Просто оказался рядом, за стойкой с одеждой, куда его загнала подготовка к завтрашнему дню. Стелла стояла в нескольких шагах, у зеркала, и говорила негромко, но Егору было слышно каждое слово. Она держала Стаса за подбородок, поворачивала его лицо то влево, то вправо, как скульптор, оценивающий работу.

– У тебя отличные скулы, Стасик. Четкие, ровные. И нос прямой, без изъянов. Ты отлично подойдешь завтра. Тебя оценят. Я уверена.

Стасик кивал, улыбался, подставлял лицо под ее пальцы, как кот, которому чешут за ухом. Он что-то отвечал что-то угодливое, благодарное, но Егор уже не слушал.

После съемок Егор отошел в угол студии, где стоял кулер. Налил холодной, почти ледяной воды. Пил медленно, чувствуя, как холод разливается внутри, приглушая голод. Желудок сводило, с утра во рту не было ни крошки. Недавно он сел на жесткую диету, никакого хлеба, никакого сахара, минимум соли. Он хотел, чтобы пресс выпирал идеально, чтобы ни одной лишней складки. Завтра это должно было окупиться. Рядом бесшумно, возник Стас. Он улыбался, как всегда, и протянул руку. Егор пожал ее сухо и коротко. Второй рукой Стас, как делал всегда, приобнял Егора за локоть, панибратски, тепло, почти по-дружески. От прикосновения у Егора напряглись плечи, но он не отстранился.

– Перерыв – дело святое, – сказал Стас и полез в сумку. Достал зеленое яблоко с глянцевым бочком. Потом из кармана маленький раскладной нож. Лезвие выскочило с тихим щелчком. Стас аккуратно, почти нежно, отрезал дольку, потом еще одну. Протянул Егору.

– Будешь?
– Нет. Я на диете, – покачал головой Егор.

Стас пожал плечами, отправил дольку в рот и захрустел, брызгая соком.

Стелла собрала всех в главном зале. Модели встали полукругом, кто-то еще с влажными после съемок волосами, кто-то уже переодевшись. Она говорила ровно, без эмоций, как генерал перед строем.

– Завтра приезжают агенты. Времени у них немного, поэтому смотреть всех не будут. Я отобрала лучших, пять человек. Остальные, не расстраивайтесь, это не конец, будете работать дальше.

Она не зачитывала список. Просто назвала имена одно за другим. Егор услышал свое. Выдохнул. Потом еще одно, еще. И последним Стас.

– Стасик, – Стелла чуть улыбнулась, – ты приходи завтра пораньше. Надо еще раз прогнать твой выход перед камерой.

Стас кивнул, и Егор видел, как он расплылся в угодливой слюнявой улыбке, от которой сводило зубы. «Приходи пораньше». Это было сказано так, будто другие должны были услышать «Вы на подтанцовке, приходите чтобы главная звезда выделялась на вашем фоне». Егор стоял в полукруге, смотрел на них и ничего не говорил. Он тоже был в списке. Он тоже был лучшим. Но «приходи пораньше» прозвучало только для одного.

7.

Он стоял над обезглавленным манекеном. Голова все так же лежала у стены, уставившись единственным глазом в потолок. Вдруг сзади он услышал треск, как тот, который он издавал наступая ну осколки стекла. Егор обернулся. Из-за угла, на том конце прохода, выглядывали манекены. Они не выходили на свет полностью, прятались за стеной, за витриной, высовывали головы и замирали. Пустые лица с пустыми глазами. Они смотрели на него. Просто смотрели. Он сжал кулаки. Правая рука снова заныла, напоминая о себе. Он мог бы пойти туда, ударить, свалить еще одного, как тех, у лифта, как этого, с разбитым лицом. Но что толку? Они снова встанут или появятся другие. Разбивать их было бесполезно. Он опустил руки, развернулся и пошел прочь, не быстро и не медленно. Мимо витрин, мимо пустых постаментов, мимо осколков. Прошел несколько шагов, еще и еще, десять, двадцать. Остановился и обернулся. Их уже не было, коридор был пуст. Только свет горел, как прежде, и где-то далеко мигала вывеска.

С утра во рту не было ни крошки. Он помнил это точно, тело напоминало о своих потребностях, он сидел на жесткой диете, хотел чтобы кубики пресса выделялись еще сильнее. Теперь это казалось полнейшей глупостью, чем то совсем не важным. Желудок сводило, скручивало, словно внутри кто-то медленно затягивал узел. Губы потрескались. Он провел по ним языком, но язык был сухим, как наждачная бумага. Слюна почти не выделялась, только липкая горечь у корня языка, от которой хотелось пить еще сильнее. Пить хотелось невыносимо. Голод звучал в ушах не тихим шепотом, а настойчивым, вибрирующим шумом, который заглушал даже страх. Рядом, насколько он помнил, был небольшой продуктовый магазин. Он пошел туда не быстро, потому что сил не было, но упрямо. Потому что если не поесть и не попить, он просто ляжет здесь, на кафеле и больше не встанет.

Он зашел в магазин, стеклянная дверь была приоткрыта. Внутри было тихо, горел свет, на полках лежали продукты. Он прошел по ряду, цепляясь взглядом за этикетки, и наткнулся на яблоки. Не долго думая, он схватил одно и надкусил. В рот хлынула гниль. Не просто прелый вкус, не душок, а настоящая, отвратительная, тухлая слизь. Сок, который должен был быть сладким, оказался теплой, мутной жидкостью, словно вода со дна мусорного бака, простоявшего неделю на жаре. Егор согнулся и выплюнул все на кафель, коричневую кашицу, которая тут же растеклась маленькой лужей. Рвотный спазм скрутил горло, но желудок был пуст, и наружу вышла только желчь. Он схватил с полки первую попавшуюся бутылку, сорвал крышку, сделал большой глоток и тут же закашлялся. Вода была кислой, как тухлый лимон, как прокисший сок, от которого сводило челюсти и немел язык. Она разъедала губы, оставляя на них химическую горечь. Егор швырнул бутылку в стену, она ударилась и покатилась, разливая остатки. Он рванул к холодильнику, схватил палку колбасы, сорвал упаковку и отдернул руки. Колбаса под пальцами стала мягкой, скользкой, как будто гнила уже несколько недель. Она таяла, оставляя на ладонях жирную, отвратительную пленку с запахом падали. Егор отшвырнул ее, вытер руки о штаны, но запах остался в носу, в горле, везде. Он стоял посреди магазина, тяжело дыша, чувствуя, как голод и тошнота сплелись внутри в один тугой ком.

Он выбежал из магазина, все еще чувствуя на языке кислую горечь тухлой воды. Снаружи его уже заждались. Манекены стояли полукругом, десяток, может, больше. Не нападали, не двигались, просто стояли и смотрели. Егор попятился, уперся спиной в стеклянную дверь магазина. Бежать было некуда. Он подумал и пришел к простой мысли, они не шевелятся, когда на них смотрят. Он опустился на кафель, прямо там, у входа, скрестил ноги и стал смотреть. Прямо в эти пустые глаза, в пластиковые лица, в застывшие улыбки. Это было невыносимо. Каждая секунда длилась вечность. Мышцы лица деревенели, веки дрожали, хотелось моргнуть, отвести взгляд, зажмуриться, но он держался, смотрел, почти не моргал. А они просто стояли и смотрели в ответ. А потом свет мигнул. Раз. Другой. Как в детском магазине. И в этой вспышке, в этой доле секунды темноты, они исчезли. Все кроме одного. Один манекен остался лежать на полу, в такой позе, как будто его оттолкнули но он успел подставить руки за спиной, чтобы не стукнуться головой. Из его бока, ближе к середине живота что-то сочилось, темное, густое, с красноватым оттенком. Свет мигнул еще раз а потом погас совсем. Егор обернулся по сторонам. Все лампы вдруг перегорели, все кроме одной, той что была возле туалета, откуда он вышел.

8.

Они вышли после собрания. Стас шел чуть впереди, и Егор видел его лицо в профиль, эту самодовольную, сытую улыбку, которая не сходила с губ с тех пор, как Стелла при всех назвала его имя. Он улыбался, и внутри у Егора закипало. Не просто злость, что-то глубже, темнее, горячее. Он догнал его в коридоре.

– Что значит «приходи пораньше»? – голос прозвучал глухо, сдавленно. – Что это вообще значит?

Стас обернулся. Улыбка на секунду дрогнула, но тут же вернулась, но теперь уже другая: брезгливая, отстраненная.

– А что тут непонятного? Стелла хочет, чтобы я подготовился. У меня завтра важный день.

– У тебя? А у меня?

Стас посмотрел на него не как на соперника, а как на что-то прилипшее к подошве. Он больше не притворялся другом.

– Слушай, Егор. Тебе, может, повезет в другой раз. Не всем же сразу. Понимаешь?

Он помолчал, разглядывая его лицо, и Егор почувствовал, как внутри что-то сжимается.

– Для столицы нужно другое лицо. Мужественное. Брутальное. А у тебя… – Стас сделал неопределенный жест, будто подбирая слово, которое уже давно было на языке. – У тебя лицо феминное. Ты почти как девочка. Ну, знаешь, такое нежное. Для местных покатит, но туда нет. Не сегодня по крайней мере, дружище.

И он улыбнулся широко и открыто, почти дружелюбно. Как будто не сказал ничего обидного. Как будто просто сообщил прогноз погоды. Егор стоял и молчал, язык будто прилип к небу. Слова были где-то глубоко, в груди, в животе, но ни одно не могло подняться выше горла. Он снова был тем мальчиком в розовом платье, тем кого били в школе, кто не мог дать сдачи, тем кого никто не защищал.

Стас уже шел по коридору, насвистывая что-то под нос. Егор пошел за ним. Не сразу, дал ему отойти на несколько шагов, чтобы тот не обернулся, не заметил. Но Стас и не думал оборачиваться, он шел, самодовольно насвистывая. На лестнице горела только одна тусклая желтая лампа под самым потолком. Света едва хватало, чтобы различать ступени. Стас спускался первым, Егор за ним, на небольшом расстоянии. Он сжимал кулаки. В голове звенело: «Почти как девочка. Дружище». В студии уже никого не было. Было поздно, темно, никто не увидит. Никто не узнает. А если и узнает, завтра Егор уже будет в столице.

Он нагнал его на площадке между этажами. Первый удар пришелся а скулу, которую хвалила Стелла, брутальную, мужественную, а теперь распухшую кровоточащую скулу. Костяшки отозвались тупой болью, было ощущение что он ударил по тяжелому мячику, который бросают в длину на уроках физкультуры, голова Стаса дернулась вбок. Он не успел понять, что случилось, только вскинул руки, пытаясь закрыться. Второй удар в нос. Хруст. Влажный, чавкающий, как будто раздавили сырое яйцо. Горячая темная кровь хлынула сразу, заливая губы и подбородок. Нос уже не был таким ровным и красивым, его как будто чуть двинули в сторону в районе переносицы. Стас захрипел, попытался что-то сказать, но третий удар в губы оборвал его. Егор бил методично, расчетливо, целясь в те самые точки которыми это ничтожество гордилось больше всего. Казанки саднили, кожа на среднем пальце лопнула, но он не замечал. Он слышал только влажные, глухие звуки ударов, будто бьешь по сырой глине.

Стас упал и с глухим стуком ударился головой о бетонный пол, попытался отползти, но Егор схватил его за воротник и ударил снова. Голова откинулась, затылок еще раз глухо стукнулся о бетонную ступень. Он больше не закрывался. Руки лежали на полу ладонями вверх, пальцы были скрючены, как дохлые пауки. Из носа булькало, будто он пытался дышать сквозь воду. Глаза открывались и закрывались медленно, как у сломанной куклы, пока не заплыли. Егор остановился не потому что этого было достаточно. Просто правая рука отказывалась подниматься. Пальцы не разгибались, ладонь распухла, покрылась чужой кровью. Кровь текла по запястью, затекала под рукав. Он смотрел на Стаса, на то, что осталось от его лица и не чувствовал ничего. Где-то наверху, под потолком, гудела лампа. Он вытер руку о штаны и пошел вниз, к выходу.

Он вышел на улицу, холодный воздух ударил в лицо и немного отрезвил. Рука болела тупо, глубоко, пульсируя в такт сердцу, которое все еще колотилось как бешеное. Адреналин гнал кровь быстрее, чем нужно, и от этого слегка подташнивало. Он остановился на крыльце, вдохнул несколько раз глубоко и медленно, пытаясь унять дрожь в пальцах. На костяшках запеклась чужая кровь. Нужно было умыться, привести себя в чувство, смыть с лица все, что на него попало. Рядом через дорогу был торговый центр. Он знал его, обычный ТЦ, вечером в будний день там не так много людей. Зайдет, найдет туалет, умоется и поедет домой. Никто не заметит. Он прошел сквозь крутящуюся дверь. Сегодня здесь было больше людей, чем он рассчитывал. Кто-то с пакетами, кто-то с коляской, кто-то пил кофе на ходу. Он шел быстро, не глядя по сторонам, прижимая правую руку к боку, чтобы не было видно крови. В боку что-то тянуло, как будто невралгия. Егор подошел к двери мужского туалета и толкнул ее. Сделал шаг.

9.

Он шел на единственный свет, в конце коридора, горела лампа над дверью мужского туалета. Маяк, который не звал, но и не отпускал. Вокруг была кромешная тьма, весь торговый центр погас, витрины, вывески, эскалаторы, лампы. Только этот желтый, тусклый прямоугольник над дверью. Идти больше было некуда. Магазины пусты, лифт вел в бездну, двери были заперты или выводили в бетон. Манекены исчезли или затаились, он не видел их, не слышал, ни шагов, ни скрежета, ни дыхания. Только свои собственные шаги и тишина. Такая глубокая, что казалось, будто он единственный во всем мире. Он подошел к двери. Постоял секунду, глядя на табличку. «Мужской туалет». Он толкнул дверь и вошел. Раковина была заляпана кровью. Под ней тоже была красная липкая лужа, которую Егор обступил чтобы подойти к зеркалу. Лицо было бледным, но спокойным. Он провел рукой по лицу, от лба до подбородка.

Свет погас полностью, исчез, будто его никогда и не было. Плотная и глухая темнота навалилась, не было ни единого проблеска. Егор больше не видел ничего, ни раковины перед собой, ни собственных рук, ни зеркала, в котором только что отражалось его бледное лицо. Он попятился, уперся спиной в холодную стену и медленно сполз по ней вниз, пока не сел на пол. Кафель был ледяным. Он прижал колени к груди. Тишина нарушилась шагами. Много шагов. Они доносились из коридора, были легкие, быстрые, пластиковые, как топот десятков туфелек. Они приближались, и с каждым мгновением их становилось все больше, целая армия, целый марш, целый поток безликих, безглазых существ. Егор вжался в стену, пытаясь хоть что-то разглядеть в этой кромешной тьме, но не мог. Он поднес ладонь к лицу и не увидел ее. Будто света и не существовало никогда. Будто мир навсегда остался таким темным и пустым. Дверь туалета распахнулась. Он услышал резкий удар о стену. Шаги ворвались внутрь, окружили его со всех сторон вплотную. Егор закричал и начал отбиваться, молотить кулаками по холодным, твердым телам, но его хватали за руки, за ноги, за волосы. Чьи-то пальцы вцепились в его запястья. Кто-то схватил за волосы и потянул так, что голова запрокинулась назад, и он почувствовал, как трещат корни. Его тащили вверх, в стороны, разрывая на части, как тряпичную куклу. Он бился, извивался, пытался вырваться, но рук было слишком много. Они держали крепко. Они не собирались отпускать. Он вскрикнул в последний раз коротко, отчаянно, безнадежно и провалился.

Эпилог

Он стоял в витрине. Стекло отделяло его от прохожих, от света, от мира, который когда-то был его. На нем была лучшая брендовая одежда, идеально сидящая по плечам, без единой складки. Ни одного лишнего шва.

Правая рука чесалась со страшной силой. Зуд был глубокий, под кожей, в мышцах, в кости, но он не мог почесать, пальцы не слушались. Их вообще не было. Вместо них лишь гладкий безжизненный пластик. Шея затекла, он чувствовал, как кровь, которой больше не было в жилах, пульсирует, требуя движения. Он не мог пошевелиться, даже моргнуть. Он хотел кричать. Хотел, чтобы хоть кто-нибудь услышал. Но рта и губ не было. Он стоял и смотрел на прохожих, они проходили мимо. Не замечая и не слыша.

Телевизор напротив, в витрине магазина техники, крутил новости. Без звука, только бегущая строка внизу и сменяющие друг друга кадры: полицейская лента, вход в агентство, размытое фото Стаса, потом его собственное, с того самого плаката, который срывали рабочие.

«Поножовщина в модельном агентстве. Один из участников напал на коллегу, нанес ему тяжелые травмы. Потерпевший оказал сопротивление и ударил нападавшего ножом. Нападавший добрался до торгового центра, где скончался от кровопотери в туалете до приезда скорой помощи. Второй участник драки скончался в больнице, не приходя в сознание, спустя несколько дней. Следственные органы продолжают устанавливать обстоятельства произошедшего».

Мимо шли люди. Кто-то с пакетами, кто-то с коляской, кто-то говорил по телефону. Они смотрели на витрины мимоходом. Мужчина лет сорока, в сером пальто, с потертым портфелем остановился. Он стоял и смотрел несколько секунд, потом отвел глаза, поправил воротник, сунул руки в карманы и пошел дальше, быстрее, чем шел до этого и несколько раз обернулся.