Дихотомия. Глава 4. Сансара

Время прощаться


Сложное дело прошло как по маслу. Тамара не сопротивлялась и не искала другого выхода. В разговоре с Гариком она призналась в сердцах, что и сама устала от этой борьбы, но, к сожалению, ей двигали и надежда, и безнадежность. Тамара понимала, что даже при лучшем исходе ее дочь окажется не там, где она, так как никаких темных дел за Лерой не водилось и долгие годы эта безнадежность, поиск выхода и необходимость неприятной развязки мучали ее. Тамара зацепилась за идею с Верой, хотя это и был суррогат. Все ее движения в жизни были продиктованы не честолюбием, а поиском решения для дочери. Ничего так и не помогло.

Гарик понимал, что эта явная ситуация с кварками решилась, но это отнюдь не означало, что все стало хорошо и, как только закончится это дело, появится другое. Пока, правда, случилась передышка, но вместо радости и спокойствия Гарик провалился в тяжелую дофаминовую яму, где было место концентрации на собственной «загубленной» жизни, потерянной любимой и непониманию, как жить дальше.

Когда во сне пришла Вера, он обрадовался. Они оба были спокойны и тихо счастливы, никакие дела обсуждать было не нужно, можно было смотреть друг на друга, чувствовать нежность, быть свободным.

— Я должна тебя покинуть, — грустно сказала Вера.

— Ничего, приходи, когда сможешь.

— Я не смогу.

Гарик не понял. Он уже привык к идее, что может проводить с Верой время вот так, пусть и странно, но… Это был его островок спокойствия, а теперь он забеспокоился.

— Я не понимаю.

— Помнишь, говорили, что здесь все похоже на луковицу. И для того, чтобы тебе было привычнее, все нужно упрощать?

— Так в чем проблема? Я так многого хочу?

— Здесь я чувствую и воспринимаю иначе, и чем больше я провожу времени без тебя, тем больше… забываю… и привыкаю к тому, что здесь.

— Погоди, ты хочешь быть совсем без меня?

— Нет, не так. Пока мы поддерживаем это, ты не живешь полноценно там, а я не двигаюсь дальше здесь.

— Если у меня есть такой выбор, то я выбираю тебя.

— Звучит хорошо, наверное, но мы удерживаем друг друга от полноценного развития.

Гарику совсем не нравился этот разговор, он начал уже чувствовать раздражение.

— Отпусти меня, — Вера коснулась его руки, а он отпрянул.

— Отпустить? Ты сошла с ума. Ты и так меня бросила. Отпустить?

— Не злись, но это неизбежно.

— Мы не прожили вместе почти ничего, а теперь ты хочешь меня оставить насовсем?

— Пойми, мы и не сможем прожить уже ничего. Моя жизнь кончена. Даже мой круг Сансары почти окончен.

— Не хочу про это думать.

— Прости, ничто не отнимет у нас того, что было, и любовь не отнимет. Но это не значит, что мы должны удерживать друг друга.

— Я не хочу, боюсь, что забуду тебя.

— Ты не забудешь, и я буду с тобой всегда там, здесь, в любом месте, мире и времени столько, сколько это тебе будет нужно. Это можно сделать только так, и время пришло. Я люблю тебя.

Она коснулась его губ и растаяла. Гарик хотел побежать, но вместо этого застыл в этой черной пустоте вокруг и внутри. Все остановилось. Неоновые травы перестали качаться, Млечный Путь перестал дышать и лететь, и сам Гарик остолбенел и не мог сдвинуться. Он подумал о времени и пространстве, точнее, что было первее. Очевидно, первым было время, так как только во времени могло быть до и после. И яйцо было раньше курицы, так как курица не произошла сама по себе, а появилась из яйца, к тому же курица более сложный организм, поэтому логичнее, что произошла из более простого. Курица же точно в эволюции выше? То есть там как было — простейшие… бла-бла…

— ****ец. Веры больше нет, — сказал Гарик себе, глядя внутрь себя, и проснулся.

Утром он все еще не мог осмыслить произошедшее и также висел в пространстве, окруженный бессмысленными предметами. Он лежал в кровати сам не вполне живой, замерший, с приоткрытым ртом. Он натянул одеяло себе на голову, пытаясь спрятаться, но там было еще хуже, потому что главное ужасное было не снаружи, а внутри него самого. Он пытался отвлечься, но все время возвращался к мысли «Веры больше нет».

Он уже переживал это, но это ли? После катастрофы чувства и эмоции он не смог бы описать, но тогда превалировала боль. Да, был гнев, очень сильный, испепеляющий, направленный на себя, на нее и на тех, кто сделал это. Было разочарование во всем и страх, такой животный, страх всего и обо всем. Было много воспоминаний. Тогда Гарик как будто попал в другую вселенную — злую, беспощадную, агрессивную, жестокую, несправедливую. Тогда он задавал себе много вопросов, но в основном «почему?», «зачем?», «за что?». Тогда казалось, что все потеряло смысл, но лечило время, то, которое было до всего. Лечило не так, как он представлял себе лечение и выздоровление, время через какое-то время научало жить с болью. Время показывало, что чтобы не свихнуться, надо находить хоть что-то, что не связано с этой болью — простые занятия.

Сейчас все было иначе, к знакомым ощущениям примешивалось понимание неизбежности и логичности, большей объемности мира, точнее — миров. Это не помогало, а только запутывало. Может быть, этот второй удар был еще сильнее, подтверждал и показывал, что все реально, что ты не находишься в дурном сне, не проснешься завтра так, чтобы этого всего не было. Этот удар показывал снова — да, все так, не показалось, ты не под защитой, с тобой можно сделать что угодно, можно тебя истязать. Да, над тобой можно как угодно издеваться. Да, можно мучать тебя изощренно: кидать на край пропасти раз за разом, не давать упасть, применять к твоему сознанию пытки бесконечно. Ты будешь умолять, чтобы тебя освободили от этого, но не поможет, и если ты научишься защищать какое-то место в сердце, найдется другое. Будут применены жестокие и подходящие для твоей души пытки. Мы доберемся до твоих самых разрушающих страхов и будем бить туда, а когда ты забудешься, может быть, даже улыбнешься чему-то, тебе шепнут: «Веры больше нет».

Все еще спали, когда Гарик ходил по дому, пока не спустился в подвальное помещение, где обнаружил комнату с музыкальными инструментами. Он провел рукой по синтезатору, по каждой из двух гитар и остановился возле ударной установки. Подумалось, что комната со звукоизоляцией, и он сел за барабаны. Ударил раз, другой, третий, перекинул в пальцах палочки и начал набивать Funky Drummer Джеймса Брауна, ускоряясь и все агрессивнее выбивая звук. Так он и бил, пока одна из палочек не сломалась. Гарик бросил палки и вышел из комнаты.

Наверху было еще тихо, только снаружи в бассейне плавала Дашка. Гарик махнул ей рукой и пошел прогуляться с надеждой затеряться в городе.

Все, что останется после тебя

Нет, Гарик никогда не думал, что весь смысл жизни заключается в любви, не думал он так и теперь, по крайней мере, не в одной только любви к конкретному человеку. Точно нет. Он переживал странное состояние. В прошлый раз он чувствовал только боль, даже гнев проснулся не сразу. Потом появилось успокоение, что связь не разорвана и она продолжает где-то быть, у нее даже можно что-то спросить, можно почувствовать что-то. Теперь же остались только воспоминания. Сразу после последнего разговора он почувствовал, что Вера ускользает насовсем. И если бы сегодня, как несколько дней назад, мир разрушался бы, то ему было бы чем себя отвлечь. Было ясно, что как-то и где-то он и сегодня разрушается, но никто из друзей не хотел кидаться с ходу в пекло, делали вид, что все почти нормально.

Занять Гарику себя было нечем. Он давно убрал в стол, чтобы не потерять, сережку Веры, вспоминал, как стряхнул с кофты в аэропорту ее волосок. И много еще неважных глупостей приходило ему в голову. Как и то, что в каких-то ситуациях нужно было вести себя иначе, где-то сказать другое, да и при последней встрече не надо было тратить время на пререкания. А на что его нужно было потратить? Что бы он ни сделал тогда, теперь бы жалел, что не сделал что-то еще.

Он даже думал, что, может, и стоило бы пойти на сделку с Тамарой и это удержало бы Веру здесь, но это было что-то противное. Потом он злился на Веру за то, что она его бросила. Потом жалел себя, злился на себя, искал знаки ее присутствия рядом, но мир был как немой. Никому не было до него дела. Может, это было и к лучшему, потому что не хотелось об этом всем говорить, а о чем-то другом не хотелось тоже. Дурацкими представлялись в такие моменты возможные утешения товарищей, причем любые: от заявлений «а вот у кого-то нет ноги» и до «все пройдет». То, что могло бы попасть в сердце, могло бы слишком обнажить эмоции, этого тоже не хотелось. Друзья были тактичны, и ничего такого не происходило, но жизнь продолжалась: кто-то разговаривал, смеялся. И это было невыносимо, но приходилось выносить.

Иногда приходила аналогия с квантовой запутанностью, и как любитель сложных метафор, над ней Гарик тоже думал. Ведь если в физике частицы связаны так, что их свойства взаимозависимы и изменение одной мгновенно вызывает изменение другой, то почему бы с людьми не могло происходить такого же? Разве что запутанность разрушается при взаимодействии с окружающей средой, а люди взаимодействуют со средой или в теперешнем мире почти всегда… Все связанные оказывают влияние друг на друга, как ни называй это явление. Оказавшись в этом переплете, объединенные общими знаниями и задачами, доступными только узкому кругу, друзья чувствовали друг друга тонко, поэтому дискомфорт от взаимодействия был в пределах нормы.

Днем в комнату постучался Кайл. За все время они не разговаривали раньше, и Гарик удивился.

— Я хотел поговорить, но нам все время что-то мешает.

— О чем поговорим?

Кайл замешкался и сел в кресло напротив кровати, с которой Гарик так и не встал.

— Не буду ходить вокруг. Это прозвучит странно, но ты тоже моя семья теперь.

Гарик растерялся, он об этом не задумывался.

— Я разделяю твою скорбь, даже если это незаметно. Но Вера не хотела бы, чтобы ты, — он замялся, — чтобы ты остановил свою жизнь.

— Вы такие заботливые, но хотя бы выждали какое-то время.

— Нет-нет, я не в том смысле, что тебе пора искать женщину сейчас.

— Спасибо и на этом.

Гарик встал с кровати и пересел на второе кресло рядом с Кайлом.

— Понимаешь, это в кино так показывают, что появляется хорошая и подходящая женщина и случается счастье, родятся дети, а в худших случаях еще и показывают, что прошлая была не та самая и чувства не те самые. Какой-то специальный закон, что что-то должно обязательно сложиться. Все может быть, но сегодня я не могу об этом думать даже. Без обид.

— Какие обиды? Да я опять о другом. Не знаю, готов ли ты к этому разговору. Но скоро мне нужно уехать, а я не хотел бы потом говорить это по телефону.

Гарик начинал терять терпение, Кайл понял это и продолжил:

— Просто подумай. Не обязательно сейчас. Сейчас тебе это может показаться дикостью. Помнишь, когда все началось, многих заставляли, а кто-то и сам сдавал биоматериалы?

— Не понимаю, к чему ты клонишь…

— Вера тоже сдала. Я и мать, как родственники, имеем доступ к криохранилищу. И хоть мы все знаем, кем ты был для Веры, юридически это никак не закреплено.

Гарик заволновался. Он начал понимать суть разговора, но не понимал свои чувства.

— Это звучит неестественно, но здесь уже давно все на грани неестественного. Ты можешь стать отцом, и не просто отцом, а отцом детей Веры, ваших общих детей.

Гарик почувствовал, что теряет контроль и еще секунда — и из него выльется поток эмоций. Кайл тоже это почувствовал, поэтому поспешно встал. Гарик тоже вскочил. Кайл крепко скоро обнял его, тихо сказал: «Дай знать», — и быстро вышел.

Почему-то это известие и возможность сделали Гарику очень больно. Мир перед ним рассыпался, все вокруг стало агрессивным, в груди словно разверзлась черная дыра, и он начал хватать воздух ртом. Гарик открыл комод, вынул коробку со склянками и, не раздумывая, опрокинул в себя синюю. Жидкость была приторно сладкой на вкус. Ему стало удивительно спокойно. Он сел в кресло и стал наблюдать, как муха прыгает, застревая в нитках, по занавеске. Мир остался таким же, но как будто отступил на безопасное расстояние. А внутрь него самого как будто залили анестетик или затолкали в дыру внутри вату. Ему стало удивительно спокойно, и это было лучшее на сегодня.


Дар


После разговора с Кайлом Гарик много думал. Думал не только о самом предложении, сколько обо всем сразу, что было связано с чувствами и планами на дальнейшую жизнь. Думал о том, каким он мог бы быть отцом, если бы стал. Думал об этом спокойно и отстраненно, как будто думал вовсе и не о себе. Синяя склянка сделала свое дело — теперь он на все смотрел рационально.

Компания начала растекаться из особняка, сразу как вернулся Ваня, но оставались еще нерешенные вопросы, связанные с закрытыми городами и эмбрионами. Инфраструктура закрытых городов была дорогая, поэтому забрасывать их никто не собирался. Город 1 уменьшился сильно после схватки с Амируном, но теперь начал прирастать жителями. Город 6 перешел под местное управление и тоже разросся. И даже специфический Город Детей взяли в оборот, в него переселили людей, которые лишились жилья в силу прошлых катаклизмов. Кайл вернулся домой, а Гарик этому даже был рад, так как теперь ему виделось, что Кайл ждет от него ответа, а ответа не было.

Многие люди стали бесплодными после последней эпидемии, и это вынудило правительства всерьез заняться инвентаризаций запасов эмбрионов. Проделывалась огромная работа, большая часть которой упиралась в бумажную волокиту и логистику. Лиля с Ваней и Виктором метались между городами по привычным маршрутам. Уже совсем старенький Детский Соло засел в штабе Красноярска, занимаясь судьбой сирот. К счастью, в теперешнее время сироты быстро находили семьи.

Из одной из поездок Виктор отдельно позвонил Гарику по видео и завел разговор о Лиле:

— Брат, а это… Ты насчет Лили думаешь?

— Ничего я не думаю. Шит хепенс. А что такое?

— Да это… Нравится она мне, но если ты претендуешь…

— Дурак, что ли? У нас был эпизод, считай, пятнадцать лет назад. Вообще никаких намеков.

— Славно. Пожелай мне удачи.

Гарик показал скрепленные в кулак руки, салютовал и закрыл крышку ноутбука.

Все при делах, в движении, а он застрял тут с Илоном. Они часто болтали о том-сем, встречали детей Илона, которые попеременно навещали их с пассиями, а некоторые даже уже с детьми. Иногда к Илону приезжали женщины, но это было редко и тихо.

Илон впал в хандру, стало ясно, что дело плохо, когда он начал декламировать стихи:

— …И я уйду.

А птица будет петь, как пела,

и будет сад, и дерево в саду,

и мой колодец белый.

На склоне дня,

прозрачен и спокоен,

замрет закат, и вспомнят про меня

колокола окрестных колоколен… — Илон остановился. — Как там дальше было-то? А птицы будут петь и петь, как пели?

— Ты чего?

— А что? Разве Хименес не прав? Все так и будет… мир продолжится и даже не заметит моего отсутствия.

— Уж так и не заметят? У тебя дети, внуки…

— И что? Знаешь, давай завтра махнем на рыбалку?

— Только этого не хватало. Теперь, когда я знаю, что это все живое, вот не уверен, что природа даст успокоение.

— Ну, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. Я знаю отличное озеро в лесу.

— А червей надо копать?

— Ты в каком веке? У меня все наживки силиконовые.

— Черт с тобой.

Когда Илон начал расталкивать Гарика, уже было светло, как и положено летом, но солнца еще не было видно.

— Который час?

— Четыре.

— Ты спятил?

— Ехать еще… давай подымайся. В машине додрыхнешь. Я уже все сложил, даже термоса с чаем два.

На улице было прохладно и тихо. Когда они сели в машину, Гарик почти сразу уснул и проснулся, только когда Илон негромко включил радио.

— Прости, я так и сам усну. Мы уже за городом, окно открой.

Дорога из города была свободна, а в город неслись машины всех сортов.

— По карте показывает, что это здесь.

— Не вижу никакого озера.

— Естественно, оно же за деревьями. Выгружаемся.

Они нацепили рюкзаки, взяли ведро, спиннинги, ящик со снастями и двинулись по редкому лесу под мерное ку-ку. Из глубины доносились редкие трели и постукивания дятлов. Что-то стукнуло Гарика в затылок, он инстинктивно пригнулся и едва ли разглядел, скорее понял, что это ворон, а тот громко каркнул в подтверждение.

— Ой, не нравится мне это. Что за иммерсивный спектакль? Мы вроде хотели с удочками посидеть.

Илон тоже взволновался, но показывать этого не хотел, чтобы не признавать глупость затеи.

— Вон, смотри, просвет уже. Там озеро.

Озеро было маленьким, с одной стороны оно плотно заросло камышами. Над водой висела туманная дымка. Тут к голосам птиц добавилось кваканье лягушек.

— Ничего себе «тишина и покой», не помню, когда одновременно столько звуков вокруг было, но пахнет здесь здорово.

— Вот и не ной! Давай-ка для удочек сделай подставки, нож возьми.

Илон засуетился с наживками, спиннингами, и по нему было заметно, что он тот еще рыбак, ничего у него не отлажено, все как в первый раз. Суета эта Гарику даже нравилась, потому что не была похожа ни на что из того, что он делал последнее время. Плотный, душистый воздух с непривычки кружил голову. Когда приготовления были закончены, они сели рядом и смотрели на воду десять минут, не разговаривая.

— Илон, может, по очереди будем на удочки смотреть?

— Так вся же идея в этом… чтобы смотреть…

— Может, я попозже? Я вздремну.

Гарик подложил себе под голову рюкзак, примял себе место в покрытой росой траве, положил коврик и расположился. Он поерзал, пока не устроился так, чтобы видеть и озеро, и невысокий холмик справа перед кустами, и главное, много-много безоблачного неба, цвет которого он окрестил про себя аквамарином.

Перед лицом мелькнуло что-то темное и тревожное, и Гарик медленно открыл глаза, стараясь не шевелиться и никак себя не выдать. Справа перед кустами стоял волк и внимательно смотрел в его сторону. Гарик скосил глаза влево и увидел, что Илон, подоткнув кулак под щеку, спит рядом. «Ничего это и не страшно. Не надо истерить, и он уйдет», — подумал Гарик. Волк оскалился и зарычал.

— Мать твою. — прошептал Илон, не двигаясь.

— Не шевелись и молчи.

Волк сделал шаг в их сторону, снова оскалился и протяжно прорычал.

Гарик посмотрел внимательно в янтарные глаза волка, мысленно начал в них проваливаться и про себя сказал: «Мы покинем твое место. Уходи».

— О, кажется, он собирается уйти, — прошептал Илон.

Волк и правда сделал два медленных шага, но обернулся, потом снова сделал шаг, другой и скрылся в кустах.

— О, кажется, пронесло, — снова прошептал Илон, — собираемся и убираемся отсюда. Пойду потихоньку сложу спиннинги.

И тут они услышали волчий вой.

— Валим на хрен отсюда!

— А спиннинги?

— Я тебя в машине подожду, ага?

Гарик вскочил, накинул рюкзак и побежал в сторону дороги.

— Подожди меня! Я пожилой человек!

— Да не ори ты!

Они неслись сломя голову, шарахаясь от веток и звуков, и в считаные минуты оказались в машине.

— Какого лешего?! Она не заводится! Окна закрой, блин!

Илон трижды нажал на кнопку запуска, но машина стояла как вкопанная.

— Жми, жми!

— Да жму я! О май год, — Илон указал в сторону леса.

По тропинке в сторону машины двигался тот волк, в пасти он что-то нес. Илон перегнулся через товарища, чтобы лучше видеть.

— Тьфу! Он тащит там живность какую-то. Да заводись ты, чертова колымага!

— Стой, подожди.

— Подожди? Мы еле удрали.

Волк почти дошел до придорожной насыпи и остановился. Он положил то, что нес, на землю, отступил назад и сел.

— Есть пакет?

— Пакет тебе зачем?

— Очевидно, мне надо пойти и забрать, что он там принес.

— Фу, блин. Самоубийца. Кто сказал, что нужно? Мы только что от него еле удрали.

Илон покопался в бардачке, всучил пакет и махнул рукой: «Делай как знаешь». Гарик осторожно открыл дверцу, медленно, глядя в глаза волку, подошел и разглядел на земле небольшую неживую птицу. Он осторожно сгреб ее в пакет, кивнул волку. Тот встал и пошел восвояси, не оглядываясь. Птица была еще теплая, но Гарик решил, что выбросить ее здесь нельзя, так и держал в пакете на вытянутой руке, пятясь спиной к машине. На этот раз машина завелась сразу и рванула с места с визгом колес.

— Господи, давай этот труп выкинем поскорее! Что это вообще было? Он тебя принял за своего старого больного или, наоборот, за неопытный молодняк?

— Я не уверен, точнее, об этом ничего не знаю, но, кажется, теперь понимаю, что там делал ворон.

— Да не, кулек маленький, это не ворон.

— А не говорю, что там ворон. Волки сотрудничают с воронами. Те им указывают на крупную добычу, а волки оставляют им часть еды.

— О господи! Не хочу больше дикой природы.

— А я предупреждал!

— Так, ладно, а когда он зарычал, ты проделывал эти свои штуки?

— Да, это же азарк, наверное. Черт ногу сломит! Я не понял, про животных речи вроде не было. И я так и не научился этим управлять.

— Надо бы поучиться! Пару раз проканало, но мало ли какой невнушаемый попадется.

— Не хочу я с ними дел иметь. Не надо мне это.

— Можешь и не хотеть, а вот уметь было бы неплохо. Открой окно, выкинь эту пернатую скорее! Может, это чья-то бабушка. Брр!

— Да как поучиться-то? У кого?

— Жалко, Декстер почил, он знал как. Даже разработал инструкцию. Стоп! Вот я балда! Он отдал коробку такую резную с кругами и иероглифами и сказал, что открыть ее можно ключом, который окажется только у нужного человека, а если попытаться открыть ее другим способом, то она загорится и спалит все изнутри.

— Интересная информация и своевременная, учитывая, что нет Декстера, нет коробки, нет ключа.

Илон резко остановил машину и показал жест руками, приглашающий подумать получше.

— Ну! Ну же!

— Чего ну? А-а-а, обалдеть! Гони быстрее, проверим ключ.

Коробка была резная, из черного эбенового дерева, с едва уловимым запахом оттенка дыма, и ключ подошел. Внутри лежали несколько тетрадей в кожаных переплетах с ляссе, исписанных аккуратным мелким почерком и разрисованных схемами.

Тетрадей было четыре:

«Введение»;

«Управление флорой»;

«Управление фауной»;

«Управление условно неживым».



— Как минимум это красиво. Приятного изучения!

— Красиво, да. Но это «условно неживым» напрягает.

— Уж кого-кого, а тебя-то это не должно напрягать. Насколько я понял, по площади Амируна летало и мое драконово дерево, и камни тоже. А в связи с тем, что мы уже знаем теперь о мире, вопрос о живом/неживом, сознании, душе, воле… да чего там, вообще обо всем, все сомнительно и не константа.

— Спасибо, мне полегчало.

— Обращайся! Пойду бургеров закажу.

Стройка

Тетради Декстера были занимательными, но сродни «Драконоведению», а Гарик не хотел окончательно становиться фриком, разговаривающим с камнями, поэтому тетради он пролистывал, но не спешил заниматься этим серьезно. Хотелось как-то «заземлиться», но мысли были одна глупее другой. Так получалось, что из-за накладки во времени его рабочая квалификация уже просрочена, а ничего по-настоящему полезного он делать не умел и физической силой тоже не обладал.

Выходило, что его место в жизни не определено. Из того, что он придумал, можно стать условным кассиром в «Пятерочке» разве что. Как будто следовало бы начать жизнь с самого начала, но это казалось глупым, ведь он уже не был подростком. Почему он оказался без дома, семьи и даже профессии. Как так вышло, а главное — что теперь с этим делать?

Гарик думал, куда себя приспособить, но не хотел мельтешить перед Виктором с Лилей, Дашка со STARTO казались слишком шумными, мама слишком опекала, Чонг, Радж и Стелла были слишком далеко, и ехать лень, болтаться под ногами Ксавье и Тани тоже странно. Поездку к Кайлу он и вовсе не рассматривал, но и одному оставаться не хотелось. Поэтому он зависал пока в Деревне Художников, так и не понимая, куда двинуться дальше. Единственное, думалось — не затишье ли это перед бурей? Никаких вестей из другого мира не было, но это как раз, скорее всего, было к лучшему.

Однажды, возвращаясь из магазина с пакетом-маечкой, в котором болтались чипсы и шоколадки, он вдруг остановился и подумал: «И что, и это все, на что ты способен?» Вдруг стало так ясно, что вот он так и будет день за днем просыпаться в чужом доме, одинокий, ничем не занятый. Только сначала думаешь, что у тебя будет куча времени на чтение, самообразование, будешь общаться с интересными людьми, а потом встаешь в двенадцать, ешь что попадется, валяешься в кровати за старым кино, идешь в магазин для развлечения и ничего не делаешь.

Сейчас еще ты можешь поддержать беседу, но пройдет время, отупеешь и станешь никому не интересным. И через годы они вдвоем с Илоном, старые и толстые, небритые и немытые, будут сидеть у бассейна с виски, пока у Илона не кончатся деньги, а есть подозрение, что они у него никогда не кончатся.

— Илон, а сколько у тебя бабла?

— С какой целью интересуешься?

— Мы с тобой тут скоро мхом покроемся в твоих палестинах. Конечно, ты меня можешь выгнать. Если бы у меня были бабки, то я бы придумал что-то с ними, но у меня нет, а у тебя?

Илон весело удивился, даже обалдел от такой наглости.

— Да я же не прошу выписку или НДФЛ. Может, я придумаю какое-то вложение твоих средств. Миллионы у тебя, миллиарды?

— Ну и аппетиты! Чего ты придумаешь? Ты что, финансовый консультант?

— Ну и ладно, не хочешь, не говори.

— Да погоди ты. Хотя бы дай направление идеи, кроме как разбазарить мои бабки.

— Уверен, что дети твои обеспечены более чем. Можно сделать что-то такое, вот как тот же Галицкий. Построил парк, и людям кайф, и он в истории.

Илон даже привстал.

— У тебя не горячка, часом? Парк стоил не меньше четырех миллиардов рублей. Это только по прикидкам, а я не удивлюсь, если там их шесть, а то и больше!

— И что? Я просто пример привел, но за сто тысяч рублей ты не увековечишься.

— Да не было у него такой идеи, он для людей делал. И я увековечиваться не планировал пока.

— А кто говорит, что тебе надо покупать себе благосклонность, а не сделать что-то для людей?

Илон нервно заходил по гостиной, считая в уме, потом резко обернулся к Гарику и спросил:

— А что на примете?

— Я инфу еще копал, но когда мы Антона из Сочи отправляли, видел там шикарную заброшку.

Илон разочаровался вроде бы.

— Давай хоть посмотрим, о чем речь, в интернете.

Они поставили ноут на журнальный столик и стали перебирать запросы.

— Да, офигенчик! Ты смотри-ка, памятник архитектуры! Только сдается мне, что никаких моих бабок на него не хватит, даже если решусь.

— Давай пока топорно пробьем?

Гарик быстро напечатал, и тут они оба, ухнув, откинулись к спинке дивана: двадцать два ярда!

— Расходимся! — заключил Гарик.

— Когда шок пройдет, давай поищем объект поменьше и подешевле. Только не церкви, — без энтузиазма добавил Илон.

Гарику нравилась внезапная идея, и он начал присматривать другие объекты, аккуратно сохраняя в табличку адрес, описания и цифру. Попадались интересные варианты.

«Если это не выгорит, то поеду сначала у матери поживу, а там видно будет».

Но уже к вечеру Илон поймал его в гостиной раскрасневшийся и возбужденный:

— Я в деле.

— Я тут подобрал варианты, вдруг понравится.

— Нет. Я в деле по той заброшке. Она мне в сердечко запала.

— Ты что, первый в списке миллиардеров? Вроде не видел.

— Меня нет в таких списках, и всех денег у меня нет, но знаю, у кого взять! Только вот что — я дам тебе денег тоже, чтобы ты вложил туда уже свои.

— Не понял. Ты дашь свои, чтобы я вложил свои, но на самом деле твои?

Илон захохотал в голос:

— Не так! Я дам денег, подарю или дам с отдачей, когда сможешь, решим. И посмотрю, захочешь ли ты вложить свои уже деньги.

— Надеюсь, ты дашь мне миллиарды?

— Размечтался! Получишь, скажем, двадцать два миллиона.

— А если я возьму и куплю квартиру?

— А тоже неплохо. Вот сам и решишь. Только не надо вот этого вот: «Я не могу этого принять…»

— Я и не собирался.

— Наглая рожа! Знаешь, я все думал про это и представлял, как там будут отдыхать еще лет сто дети, внуки, друзья. Давай быстро кофе допивай, у нас дел отсюда и до Австралии! Надо лететь в Сочи, еще и бегать ко взрослым дяденькам и тетенькам за денежкой.

— И все же… ты уверен, что мне дашь бабки?

— Ой, не трать мое время на глупости! Это капля в море при таком бюджете. Всей банде по копеечке будет, чтоб каждый имел там свой уголок в будущем.

— А-а-а, — разочаровано протянул Гарик, — я думал, только мне.

Илон шутливо дал ему подзатыльник.

— Мне казалось, я придумал хорошо, но теперь получается, что я буду делать что-то за счет твоих денег.

— Деньги — это не самое важное.

— Это потому, что они у тебя есть.

— Не только поэтому. Вот они у меня есть, а идея мне не пришла. Важно же найти себе применение в жизни и драйв, гораздо хуже, если ты художник, а работаешь менеджером из необходимости. Я вот сумел заработать деньги, у тебя есть идеи… Может, не прям «идеи», но одна толковая вот есть. Чтоб тебе было проще — пусть деньги будут взаймы. Что за манера такая? Дают — бери. Сейчас тебе кажется, что шансы будут бесконечными, но поверь, это вообще не так. Ни разу. Не то чтобы я потратил жизнь ни на что, но знаешь, я все еще смотрю детскими глазами из недетского тела, а шансов и возможностей все меньше.

Ты заметил, может, еще до всех этих событий, что везде «молодым дорога», им даются шансы, ищут и хотят, двигают. Не всех, но знаешь, все эти конкурсы «до тридцати пяти лет» и того меньше. Как будто потом не нужны признание, работа, деньги и остальное. Хорошо, если ты к тридцати пяти — сорока уже собрал свои шансы, хоть что-то сделал, а не махал всем «спасибо, обойдусь». Жизнь не начинается в сорок у того, у кого ее не было. Это жвачка для мозга, чтобы не отчаивались. Тут уже я еду с ярмарки, и ты почти в этой телеге сидишь. Короче, включи мозги и не отказывайся от шанса.

Уже через полтора месяца на заброшке закипела стройка.


Выбор


— Привет, — Адам сидел в черном пространстве в массивном кресле.

— Не могу сказать, что счастлив видеть, но привет.

— Не могу сказать, что счастлив, что ты несчастлив… Присаживайся, поговорим, — Адам из пустоты придвинул Гарику кресло. — Сейчас, когда мы обрели нестойкое равновесие, хочу объясниться. Было такое понятие «осевое время», если упростить, то это время, когда на смену мифологическому мировоззрению пришло рациональное. Не вдаваясь в подробности, те цивилизации, которые к этому не приспособились, прекратили существование.

— А разве они не уничтожены кварками?

— И да, и нет. Кварки, конечно, пользовались ситуациями, но человечество достаточно глупо и само, чтобы себя уничтожать. Кто не развивается, не переходит на другой уровень, либо просто доживает свое время, либо уничтожается тем, кто развился.

— Звучит логично. Что-то такое видел в кино, но в философии несилен.

— Необязательно уничтожение будет через физическое насилие. Многие думали, что будущее — роботы, технологии, пришельцы. Люди считали, что переселяться на другие планеты, а посмотри что… никуда даже в пределах Солнечной системы толком не долетели даже аппаратами, не то что живыми людьми. Все фантазировали, что прискачут монстры с бластерами и начнут всех захватывать. Это не так работает.

— А как?

— Иные цивилизации настолько отличаются, что вероятность, что они постреляют вас из пистолетов, равняется чему-то меньше нуля. Скорее всего, понять, осознать и взаимодействовать с ними будет вовсе невозможно. Развитие технологий — это всего пласт. Конечно, всегда фантазировали и о штуках с сознанием, но опять через внешнюю угрозу и мало думали в сторону того, насколько большую опасность представляет для себя сам человек. Скажем, в схватке с Амируном ты сражался со страхом, но все-таки внешним врагом, который обрел силу через твой страх, а последнее время сражался с самим собой.

— Вот об этом не хочу говорить.

Адам понимающе кивнул и продолжил:

— Вернемся к глобальным изменениям. Мир стал иным. Иногда мир меняется так медленно, что человек почти не может этого заметить, так как за время его жизни эти изменения незначительны. То есть человек понимает, что раньше стирал руками, а теперь стирает машина, но это поверхностные технологии. Главное, что меняется, он не замечает, не думает об этом. Сейчас, если хочешь, новое осевое время.

— Не то чтобы я этого хотел, не понимаю, что это вообще такое.

— Рациональное, оно же философское и отчасти метафизическое…

— Стой, даже тут голова заболела. Нельзя ли попроще?

— Попроще… Мир перешел на другие вибрации. Не закатывай глаза. Просто кварки извратили суть так, чтобы иметь из нее выгоду, но мир изменился и меняется каждый день. Оставаться просто рациональным, делать обычные дела — все равно что остаться на второй год, и многие остались и останутся, но постепенно мир заживет по другим правилам. Новые дети родятся уже другими. Теперешние люди осознали свое место и границы, новые осознают, что границ нет. Новая эпоха — новый стержень, новая ось истории. Подробно это описать смогут историки через века там, ведь время тоже относительно, а сегодня даже нужных понятных слов не подобрать, но сомнений никаких нет, как и пути назад.

— Очень интересно, но опять ничего непонятно. Сейчас я удовлетворюсь этими новостями, потому что не знаю даже, какой уточняющий вопрос тут задавать. Расскажи, что там у вас и что с теми нашими арестантами?

— Они уничтожены как сознание, но ты же понимаешь, что что-то не может стать ничем? Есть закон сохранения. Хотя то, что общее не может быть больше составных частей, это вот сомнительно уже…

— Не путай меня, я и так запутан. Чем же они стали?

— Энергетическим защитным полем. Не только они, они туда добавились.

— Не очень-то надежно защищаться такими упырями же.

— Так нет сознания, нет воли… чисто энергия, а это другое. Мы теперь тут в порядке, не знаю, надолго ли, но пока все мирно. Поэтому все внешние вмешательства в вашу жизнь остановлены на ближайшее время точно.

— Слабо верится, но как будто вы даете вариться нам в своем котле?

— Именно так. К полному взаимодействию вы пока не готовы, да оно и не нужно, ведь ничто не стоит на месте, и когда-то оно само возникнет.

— И что же предпринимать, чтобы не остаться за бортом перемен?

— Ничего особенного: не замыкаться на бытовой стороне жизни и устаревших паттернах. Да ты уже это делаешь, так что на второй год не останешься, но не жди, что все вокруг станут телепатами или начнут летать, это не так выглядит. Ты уже начал видеть истинную суть людей и вещей лучше, чем раньше.

— Надеюсь, разговор так и закончится, а не новым трешем и безумными заданиями.

Адам засмеялся.

— Нет никаких заданий. Тем более и раньше это была твоя воля и выбор.

— Что же ты мне раньше не сказал?

— Да все говорили. Тебе могло казаться, что ты вынужден что-то делать, но это всегда был твой свободный выбор. Странно еще, что ты не думал, что часть твоих диалогов — это не диалоги с другими личностями, это ты разговариваешь сам с собой.

— Это еще как? Ты хочешь сказать, что, например, сейчас я разговариваю сам с собой?

— Не обязательно, как и не обязательно, что в других случаях ты разговаривал не сам с собой. Мозг хранит в себе многое, но не все можно обрушить в сознание, а вот подсознание ведет серьезную работу. Для удобства восприятия оно может выдавать твои мысли и решения в виде диалогов. Если подумать, то большая часть решений для сознания непонятно как формируется, и тогда ты сам себя подводишь к выводу посредством диалога якобы с кем-то другим. Что из этого реальный диалог, что проекция… не так уж важно.

— Меня всегда раздражали такие непонятные вещи. Хочется ясности.

— Да-да, не знаю, каким образом человек с таким костным мышлением мог оказаться в авангарде текущих событий. Твои мозги и установки — это выставка клише и ограничений, но тем не менее вот он ты, и вот он я, мужик.

— Почему ты разговариваешь как рэпер?

Адам сильно толкнул Гарика в плечо.

— Хей, бро! Может, потому что я Тупак? Или нипочему. Думай шире. Пока смотришь на мир из точки «априори», ты ничего важного не увидишь, смотри, как будто не знаешь об этом ничего. Ты делал это раньше, но забыл. Сейчас ты хочешь на все вопросы получить ответы в привычном и доступном для тебя виде, и это главная ошибка. Необычные вещи обычным способом не постигаются. Кроме того, то, что создало тебя, не может быть глупее тебя. Так что какие-то вещи разгадать ты не сможешь никогда. Отнесись к этому спокойно.

— То есть я так и не пойму никогда, что значит бесконечная Вселенная или как и где произошел Большой взрыв, как из ничего получилось что-то…

Адам закатил глаза.

— Зачем невежество вписывать в картину того, что невозможно познать? То, о чем ты только что сказал, описано физиками. Да, пробелы есть, но… Большой взрыв… Я никому не скажу, что ты не в курсе, но ставить вопрос «как и где произошел Большой взрыв?»… побойся Бога или здравого смысла, не позорься таким вопросом. Погугли или что там у вас доступно. Ладно, не корчи мину, напомню основное…

Большой взрыв — общепризнанная теория, с помощью которой объясняют расширение пространства и наблюдаемое отдаление звезд и галактик друг от друга. Отдаление фиксируется не в разные моменты времени, а по характеристикам излучения, тонкий эффект: чем дальше звезды, тем краснее. Если объекты отдаляются, то когда-то «в начале» все вещество и энергия были сжаты до минимально возможного размера. Если посчитать, сколько времени нужно Вселенной, чтобы расшириться до текущих размеров (это отдельная задача — понять размер Вселенной, углубляться не буду) при текущей скорости расширения, ее возраст составит 13,8 млрд лет.

Вопрос, как из ничего появилось что-то — некорректен. Что-то появиться или что-то произойти может только во времени после какого-то события. Когда зародилось время, это и послужило причиной создания Вселенной. Зарождение времени и объясняет возможные несостыковки по типу: откуда взялась энергия (а значит, и вещество тоже). Почему это так? Есть теорема за авторством женщины, которая объясняет нам, как связаны свойства пространства и времени с законами физики. Теорема Нетер. Математика тут элементарная, нужно обращать внимание не на пространство, а только на время. Если время течет с одинаковой скоростью, то энергия сохраняется, в противном случае — нет. Это значит, энергия может появляться и исчезать из ничего, если меняется течение времени. Первое событие во Вселенной: переход от нулевой скорости течения времени к любой ненулевой, уже порождает энергию. Мгновенный переход мог бы породить бесконечную энергию. Дать количественную оценку этому процессу я уже не могу.

А теперь про размер Вселенной. У нее нет размера, который можно померить извне, померить можно только изнутри, потому что пространство существует только внутри. Да и точки взрыва, то есть центра Вселенной нет. Центр везде, каждая точка — когда-то была центром Вселенной. Грубо говоря, если мы раскидаем по Вселенной точки и воспроизведем взрыв в обратном направлении, то все точки соберутся в одну. Такие точки привычно называть сингулярностями, в черных дырах тоже есть сингулярности, поэтому есть недоказанные теории, что при возникновении черной дыры зарождается новая вселенная и живет в сингулярности. Как можно не знать этого? Ужас! Ужас! — Адам показал руками жест возмущенного удивления. — Сейчас он еще попросит дать ему координаты места, где произошел Большой взрыв. Ужас! Ужас! — Адам сделал паузу и твердо добавил: — Ужас!

— Ой, хватит уже! Рад, что доставил тебе удовольствие и потешил самолюбие в очередной раз. Из твоей речи я ничего не понял, но слушал с удовольствием. Не знаю, когда мы еще увидимся и увидимся ли, я все еще не понимаю про азарков и отца. Если я могу говорить с азарками, то с ним же тоже смогу. Где он?

— Мы не знаем. У нас нет амбарных книг с местоположениями переродившихся, формами и именами. Мы не знаем, как и почему он сделал такой выбор. Уж извини. Вряд ли он в любом виде настроен на общение, иначе выбрал бы другую форму. То, что ты говорил с другими, так там тоже была с их стороны свободная воля. Предвосхищая вопрос — о выходе из круга Сансары мы тоже почти ничего не знаем. На каждом уровне свой уровень понимания, может, немного на стыке, но не больше того. Все, что мы знаем о тех, кто вышел, что они не там, не здесь и связаться с ними невозможно. Это сложно понять, но это лучшее, что случается с человеком.

— А почему вы с Евой зависли?

— А это тоже наш выбор. Работенка не самая приятная — связи с общественностью. Приходится часто в нон-стоп режиме объяснять привычные вещи тем, кто на своем уровне развития их понять не в состоянии. Вот как тебе. Так мы учимся тоже, и кто-то же должен этим заниматься, в конце концов. Когда ты прочувствуешь, что у тебя всегда есть выбор, то станет намного легче, но выбор этот касается только того, что можешь сделать ты сам, а не кто-то другой за тебя. Если задуматься, сколько человек тратит на борьбу с самим собой, на сопротивление обстоятельствам, на отрицание собственных желаний — уму не постижимо. Есть еще такие персонажи, которые обманывают себя и недовольны жизнью, считая, что если бы у них была возможность, то они бы выбрали другое, но часто они выбрали бы то же самое, просто были бы счастливы. Другие выбрали что-то, потому что уверили себя, что для общества так будет правильнее, что так они будут выглядеть лучше для всех остальных, хотя всем плевать вообще-то. Если ты подумаешь о том, чего бы ты хотел, если было возможно абсолютно все, то ты бы узнал, чего хочешь на самом деле. По твоим глазам вижу, что ты думаешь неправильно. Думай о состоянии, которое тебе нужно, а потом делай шаги, которые приведут к этому состоянию.

— Так просто?

— Совсем не просто, но оно того стоит.

— Допустим. А как же всякие страдания? Зачем выбирать страдания в новом перерождении?

— Это такая затасканная тема уже. Это опыт, это как пазл собирает личность, растит ее.

— Почему нельзя расти в приятном?

— Ты словно жалуешься на что-то? Так я напомню тебе кое-что о твоем мире: из всех людей твоего мира не умеют читать 10%, не имеют высшего образования 70%, живут в крайней нищете 10%, 40% в бедности, 50% не имеют доступа к базовой медицине, 10% не доживают до тридцати лет, 15% не имеют семьи, 5% не имеют никакого жилья, это даже без учета проживающих в трущобах. На что ты жалуешься?

— Я не жалуюсь, я пытаюсь понять. Статистика никак не успокаивает отдельного человека. Разве я должен радоваться тому, что у кого-то нет жилья? О чем ты вообще?

— Я о том, что твоя жизнь для многих бы показалась чем-то вроде сказки. Ты предаешься печали на шелковых простынях в особняке перед сном или уже после?

— А-ха-ха. Какой ты оригинальный! Прекрасно понимаешь, что я не об этом.

— Да, можно расти и в радости, и многим бы показалось, что твой путь слишком легкий и ты как раз в радости растешь. Кто-то выберет себе изначально суровый старт, чтобы получить нужные уроки. Рождаясь, почти никто не помнит предыдущего опыта и выбора, поэтому потом так больно столкнуться с действительностью.

Скажем, я родился как-то и стал правителем одной жаркой страны. Я был умен, справедлив, красив и счастлив. У меня было все: власть, богатство, молодость, любовь и дружба. Мой друг стал советником и был тоже молод, красив, умен, богат, но не счастлив. Я не мог этого понять, потому что у него все было, как мне казалось. Даже больше, чем у меня, в том смысле что его путь начался с бедного гончара-отца. Друг многого достиг. Мы разговаривали, и я никак не понимал его неудовлетворенность жизнью. Однажды мы засиделись в зале аудиенций, и чтобы не будить молодую жену, я остался там на ночь вместе с другом. Я уснул, он смотрел на меня, им окончательно завладела зависть, и он воткнул кинжал мне в сердце. Когда я выдохнул и остался лежать недвижно, он увидел, что я так же красив, богат и даже счастлив. Наверное, он подумал, что, в отличие от него, я таким и останусь. В ненависти он изрубил мое лицо и тело. Летела кровь, жилы, куски плоти. Его схватили там, и в наказание моя жена замуровала его в стену, оставив приток воздуха и кидая иногда туда куски как собаке, чтобы он умер не сразу.

Гарик чувствовал легкую тошноту уже со сцены убийства, но остановить Адама он не мог, только отмечал про себя, что часть про замурованного советника Адам рассказывал с блеском в глазах.

— Мм… и какой же опыт ты получил? Что вынес из этого?

— Собаке — собачья смерть! — заключил Адам со взглядом безумца.

— М-да. Я ожидал нравственного вывода или прощения…

Адам снова гневно сверкнул глазами.

— Ладно-ладно. Похоже, мы зашли в тупик в этом вопросе. Будем считать, что тебе просто захотелось поделиться воспоминаниями. А как же Ксавье, получается, одного засланца вы все-таки оставили?

— Ты хоть что-то вынес из разговора, не понимаю? Это его выбор. Он остался там как обычный человек, который будет жить обычной жизнью. Когда настанет время, он также стандартным образом покинет тот мир и так далее. То, что у него есть способности, так они у многих есть, у тебя вот тоже. Посмотри на все шире уже, сколько можно-то? Если бы главные священные книги мира переписали бы нормальным современным языком, то, может, многие бы поняли, что все давно известно, все описано, все вот прямо сейчас вокруг находится, нужно только открыть глаза.

И Гарик открыл глаза. Он подумал какое-то время, но не придумал ничего лучше, как выпить красную микстуру Декстера. В конце концов, если ничего не случилось с другим человеком, то ничего не случится и с ним, но, может, он обретет новую силу или знание. Терять-то уже нечего. Микстура была чудовищно горькой. Тут же Гарику стало снова больно, мир обрушился на него красками, звуками, он понял — красная возвращает чувства. В том человеке, который ее тестировал, ничего не изменилось, так как выпил только одну микстуру, а Гарик снова стал как оголенный нерв, но снова стал живым.


Любовь остается


Июльское солнце прижаривало с самого утра, оставляя прохладу только в тени, и то ненадолго. Город утопал в цветении. Уже проснулись бабочки и шмели над кустами роз и гортензий. Трещали автополивалки. Над фонтанами стояли радуги. Ветерок приносил один сладкий запах за другим. Было много праздных отдыхающих, красных и коричневых от загара. Сразу можно было отличить только что приехавших по бледной коже и быстрым шагам, здесь так быстро никто не ходил. Из сумок торчали полотенца и солнечные зонты. Дети шагали к морю, с надутыми кругами на шее и в оранжевых нарукавниках, в белых панамках, ярких сандаликах. Кто-то капал мороженым, кто-то хрустел вареной кукурузой.

По крутой тропинке вниз к морю шлепали два плотных румяных малыша в босоножках с огоньками, а за ними вышагивали две крепенькие бабушки в цветастых сарафанах. На клумбе трехцветная кошка вылизывала себе лапы. Рабочие поливали дорожки из шлангов. На открытых верандах раскрывали зонты, официанты протирали столы и носили первым гостям кофе и омлеты. Возле воды разбирали первые лежаки. Лавочники поднимали жалюзи. Всюду доносилась курортная музыка и голоса зазывал, кричащих наперебой в ручные громкоговорители. Стройная брюнетка бежала за шляпой, которую по берегу кидал ветер. Компания подростков уже распределялась на команды у волейбольной сетки.

Располагались первые художники-портретисты и маринисты с карандашами, красками и мольбертами. Пришли две девочки с пони, и к ним начала сразу же выстраиваться очередь покататься. Рядом пристроился находчивый продавец зверушек из воздушных шаров и начал ловко крутить собак и жирафов. Тут же подсуетилась продавщица семечек, она только и успевала поправлять платок и отдавать газетные кульки один за другим. В трех шагах от них уже раскрашивали детям лица аквакрасками и вплетали девочкам розовые и зеленые косички в их волосы. На небе не было ни облачка.

В летнем открытом кафе понемногу собирались посетители. Гарик сидел под навесом, глядя в сторону спокойного белесого моря. Он погладил большого мохнатого улыбающегося пса и махнул приветственно рукой Армену, который как раз появился за стойкой. Ветерок еще был свежий, поэтому Гарик уютно кутался в кофту с капюшоном.

Изнутри кофты высунулась маленькая ручка, потом вторая. Вера потянулась, потерла заспанные глазки и взобралась на колени Гарика. Она развернулась к нему, встала на ножки и потянулась к его очкам.

Гарик уворачивался, пес бегал кругами вокруг диванчика, высунув язык. На подтаявшем мороженом лежал свежий цветок фиалки.

— Ладно-ладно, забирай очки, главная любовь всей моей жизни, — улыбаясь, сказал Гарик.

Он взял дочку на руки и пошел вниз к морю. Пес путался под ногами. Вдалеке появились белые парусники, которые скользили медленно и дрожали на ветру. Вера на море не смотрела, уворачивалась от солнца. Гарик заправил непослушный маленький локон ей за ушко.

Все вокруг было тихо, спокойно и прекрасно.