Дракон

Всякий в деревне знает скалу Старушья, да мало кто видит, что и не скала это, а хребет огромного дракона, опустившего морду в Катунь. И жизнь у этого дракона своя, похожая на хаос. И настроение в деревне всегда созвучно с настроением дракона.

Как красив он летом. Его чешуя светится изумрудом хвойной тайги, а голова, что из лысых скал, отливает зеркальным серебром. Летом дракон властвует над громом и молнией, собирает тучи над своим хребтом и закручивает вихрем их в громадную воронку. Того и гляди, утянет. То найдет дождем из-за этой скалы, да таким, что Катунь вспенится, вздуется, вода в ней становится цвета умбры и выходит из берегов. Бывает, за розовеет восходом, углубляя изумруд до ультрамарина. Смотришь, и словно бы на дне морском находишься.
И люди, подобные вихрям, носятся с покоса, да по ягоды, с рыбалки, да по грибы, с горного пастбища, да за кедровым орехом. И всё-то у них спорится: и сено родится, и ягоды до отвала, и грибов, и орехов вдосталь. И ходят люди, словно зори, красивые, и любятся, и ластятся.

С первыми заморозками, с первыми осенними днями, словно околевая от ночного холода, начинает дракон пыхать паром. Такой густой туман напустит, словно бы небо, всем своим тяжёлым брюхом падает на землю. И уж солнце взойдет, а туман всё клубами катится со спины драконьей. А в закатах, отражаются скалы головы его золотом. И кажется, что щеки его, как у хомяка набухли.
Так и у людей, закрома полнехоньки, стада увеличиваются. Многие в это время оказываются при больших деньгах, чувствуют себя господами, важно ходят по деревне в новье, задравши голову. Но туманы рождаются в каждом человеке. Внутренний морок оборачивается тоской по теплым дням, по несчастной любви, по умершим и оставившим из в кромешной тьме. Как-то  придется зимовать. С большой, нестерпимой тоски деревня начинает пить. Денег полно, от чего же не залить тоску горькою. И пьянствуют до самых морозов, до самых белых снегов. А бывает, очнутся от пьянки: "эх! Картошка не выкопана!". Хватаются за лом, долбят скованную землю. Верхнюю, про мороженную картошку не берут, а лишь ту, где земля податливой становится. Тяжела такая копка картофеля. Тяжела голова похмельная.

А как наступают самы темные дни, чернеет драконья шкура, словно и не гора это, и не тайга. Словно то крот земли нарыл. И кажется, что растет дракон, становится непомерно большим. И жутко смотреть на него. И нет кроме него ничего на свете, только черная шкура драконья. И множется в нем и зло, и коварство. То хлынет он в самом конце декабря безудержным ливнем, а ночью ударит морозом за минус тридцать, то покроет непролазные снегом деревню, то радует леденящим хиусом, выдувая из людей всё благонамеренное, всё человеческое. И заходят тогда они из двора до во двор, и разносят россказни да распри, одна другой страшнее. А дракон вдруг, поднимет из берлоги медведя да пустит его к деревне шататься. Запираются все в домах тогда. И приходит время охотника. Долго он выслеживает зверя, а потом, вдруг, разом бац, и пристрелит его. Ну, или медведь заберёт охотника. Тут кто кого хитрее. И разольётся по деревне сладковатый, с привкусом железа запах крови. И будет будоражить ноздри самых отчаянных. И будет расти, вместе с драконом, в телах людских ярость.
А то заводи волки, да пережут в каком-нибудь дворе отару овец. И собаки, срывая глотки облаивают зверя. И люди, подобно собакам, начинают своры меж собою. Дичает дракон, дичает деревня. И уж совсем не отличить человека от зверя.

И тогда приходит весна. А дракон, словно и не заметен стал. Ни облачка над ним, ни тумана. Кажется, словно в сладкой неге, потягивает он свое длинное тело. А то и вовсе, будто и не живой он. Да только, воду вс из Катуни выхлебал. Окунул в нее пасть свою ненасытную, и хлебает, и хлебает из неё силу Белушью. А набравшись дочерна силушки, тихо выдохнет её, и пойдет по деревне злость кровожадная.
Начинается в деревне резня. То муж, в ревности, зарезал на глазах детей жену, да схоронил ее в подполье. То, наоборот, жена мужа в гневе зарезала, да в бане, частями стопила. То школьник, подросток, у друга своего мать изнасиловал, да пытаясь убить, в решето тело ножки истыкал. Да мало ли чего происходит. А всё от того, что пышет в это время дракон ненавистью.

Люди современные утратили веру в незримые силы. От того и не знают, что делать с драконом этим. Да и в о, что от этого зверя все беды, тоже не ведают. А и зря.

В Стариковым времена, в самой пасти дракона, у самой его глотки пещера была.  И люди старейшие, люди мудрейшие, снесли туда множество ликов святых. Самом-то главным усмирителем был Никола Отвратный. Он, вобрав в себя все черты Велесовы, властвовал над миром потусторонним. Под его строгим взглядом, направленным вниз и влево, робела вся навья нечисть. Только его боялся дракон. И пока лик святой подавлял драконью дикость, пока он стоял поперек горла чудовища, никаких напастей деревня не знала. И люди были добрыми, и урожай богатым, и стада тучными. И всего в достатке было.
Но шло время, менялись нравы и идеологии. Переворачивался мир с ног на голову. И взорвали драконью пасть, уничтожили все иконы. И сами того не ведая, выпустили дракона и всю его чудовищную силищу. И пошло-поехало: родился - женился - убился.

Эх! Нашелся бы добрый человек, да икону на гору снёс бы. Глядишь, и напасти бы все закончились.