Кастрюлька неописуемого оттенка...

ОТРАЖАЮЩАЯ  ВНУТРЕННИЙ  МИР...


            «Как-то Лао зашел, по обыкновению своему, почти перед самым закрытием, в местную большущую лавку, докупить маленько того сего из необходимых ему продуктов.
      Отобрав всё то, что хотел, он уже направлялся оплачивать эти маленькие разноцветные заготовочки для своих будущих кулинарных шедевров, как вдруг…
      Взгляд его зацепился за нечто. То... что явно не вписывалось в упорядоченный хаос той торговой точки. Прежде всего своим оттенком, которого совершенно невозможно было бы ожидать в таком, гм... ну пусть будет, в таком месте. 
      Да, собственно и сам цвет, из-за того неописуемого оттенка, довольно сложно было определить как какой-то вполне конкретный.
      Лао скользнул к прилавку, на котором были, можно сказать, что свалены и разбросаны самые разнообразные товары для хозяйства, и разглядел то самое нечто. Это была кастрюлька.
      В самом центре, заваленная со всех сторон каким-то мусором, как оценивал остальные товары Лао, она буквально вырывалась из кучи хлама, подобно эдакому бьющемуся витязю, облепленному со всех сторон напавшей на Светлого чернью, и как бы кричала в пространство:  «Я непобедима! Я не сдаюсь!»
      Цвет. Как же описать цвет её?
      Она была светлой, но безо всякого намёка на белизну. Хотя кто-то, вполне возможно, и назвал бы её тёмно-белой.
      В ней явно присутствовал едва, почти неуловимый, намёк на серый. 
      Также слега просматривался остаток светло коричневого.               
      Какого точно оттенка не было, так это желтого. Однако, большинство из читателей определили бы цвет тот, как именно вот    такой.
      Ближе всего, по внутренней интонации, цвет скорее всего, можно было бы отнести к пастельным тонам. И даже назвать почти одинаковым с цветом блузки у женщины с картины Эдгара Дега «Абсент», а может и не блузки, а с отражением света на деревянной настенной панели, той, что была за спиной у дамы.
      Не желтый, слегка усмехнулся Лао, так я назову его в вечерней притче.
      Но дело было не только в цвете.
      По обеим сторонам, разделённые ручками, были нанесены две замечательнейшие шелкографии одного содержания.
      Имитируя классическую графику, так присущую иллюстрациям приключенческих романов конца позапрошлого века, там в удивительно гармоничном расположении находились герои сего кастрюльного шедевра.
      Все самые малейшие детали персонажей были прорисованы настолько чётко, что самые мелкие штрихи и вовсе почти было не разглядеть без увеличительного стекла.      
      В центре композиции был размещён огромный жирный петух, неспешно шагающий по своим дворовым делам. Повернув шею назад, он, словно рассматривал повисший в воздухе у него прямо за хвостом стебель здоровенного лука-порея, по бокам от которого, по паре с каждой стороны, также висели в воздухе стебельки ароматной травки, и уже, едва заметной деталькой, снизу от правой пары, немного ближе к наблюдателю, лежали как бы на невидимой поверхности пять средних и одна совсем крохотная ягодка округлой формы. Четыре почти правильным квадратом, наблюдаемые в три четверти и немного сверху, а две — немного в стороне с лева, подобные, при внимательном рассмотрении, родителю и его отпрыску, который был далее всех от любопытной птицы.
      Впереди же гордо идущего грудинкой вперёд персонажа, немного ближе к зрителю, примерно на пол тушки нашего пернатого героя, были подвешены в пространстве ботвой вверх ещё три участника застывшего сего действа, —  два корнеплода морковки, один, расположенный немного ближе по невидимой диагонали, обычного среднего размера и толщины, второй, худющий и длинный — несколько далее.
      В целом, по совместному виду, они напоминали какой-то житейской обыденностью… пожалуй что двух приятелей, вышедших прогуляться. А перед ними, как бы посерёдке, словно бы на невидимой траве, стоял похожий на богатея или сборщика налогов, крепенький корень сельдерея, не достававший в росте и до пояса тощего приятеля. Стоял и рассказывал простолюдинам как надобно правильно жить, похоже при этом даже жестикулировал, подчёркивая свою речь резкими выразительными пассами. А те стояли хотя и ровно, но, всё же несколько небрежно, засунув руки в карманы, как бы игнорируя непрошеного учителя, и слушая того попросту в пол уха. У них была совершенно иная жизнь, где таким ярким россказням праздно живущего ну совершеннейше не было никакого соответствия. 
    - Ну, и что ты там высмотрел? Буквы новые увидел?
Бесцеремонно разорвал идиллию Лао голос одного так себе знакомца, облагороженный хамоватым тоном простолюдина.
    - Я за тобой уже минуты три наблюдаю.
Коротко хохотнул любопытник, и далее продолжил:               
    - Первый раз вижу такое, чтоб какую-то посудину для кухни выбирали так нерешительно. Ни к селу, ни к городу, скороспел сей уже приписал Лао недостаток, который никак не мог быть связан с выбором кухонной утвари, да и вообще с какими бы то ни было бытовыми приобретениями.
      Лао, почти ласково глядя на это нелепое чудо,с лёгкой полуулыбкой доктора душевных болезней, до времени помалкивал, давая дурачку выговориться.
      Тот же будто бы и совершенно не собирался останавливаться.
    - Вот же смех, стоит лунатиком, и разглядывает узорчики, как грудничок. Бери уже кастрюлю, да ступай домой, дядя.
    - Напомни мне, дорогой друг, когда это я спрашивал у тебя совета о том, что мне делать. Быстро, но достаточно плавно, прервал болтуна голос Лао, подобный в акустике торговой точки колоколу среднего тона...
    - А то я что-то запамятовал.
Закончил первую реплику Лао, словно бы вколачивая колокольные удары в уши нечестивца. И не давая профану возможности нести дальнейшую ахинею, продолжил:
    - Или, может быть, ты хочешь поделиться своим потрясающим кун-фу стиля непобедимая кастрюля? Потихоньку начал расходиться наш учитель хороших манер.
    - А может своими нелепостями ты хочешь привлечь внимание какой-то женщины, — здесь голос Лао театральнейше приобрёл весьма таинственное звучание...
...или может… юноши? Почти шепотом закончил свою мысль наш хитрый пересмешник.
    - Ну, впрочем, меня это совершеннейше не касается. Как и тебя, не касается что, и как я делаю.
    - Что же касаемо кастрюльки, то здесь как раз всё очень просто. Чеканил Лао словами.
    - Любой приобретаемою мною вещи, в том числе и кастрюле, а может даже и в первую очередь, должно быть продолжением меня, и гармонично вписываться в моё жизненное пространство и быт. 
    - Всё то, чем я себя с этого времени окружаю, даже самою малостью, становится продолжением моего творчества и отражает в какой-то степени, может даже и в значительной, мой внутренний мир. 
    - Я, в свою очередь, также выражаю себя почти в каждой приобретаемой мною мелочи, получая от этого неописуемое удовольствие, в чём также проявляется и мой внутренний мир.
      Поэтому и приобретаемая мною кастрюля должна стать неотъемлемой частью моей личной Вселенной, и вписаться туда как можно более плавно и гармонично.
    - И дабы не надувать щёки от мнимого возмущения, да и не терять вот так времени попусту, тебе бы следовало просто пройти мимо, и заняться своими делами, а не показывать себя глупцом, глазея на глазеющего.
    - Господи, да кому я всё это говорю, глупость какая — мелькнула у Лао крамольная мысль.
    — Не глупость, внезапно проснулся Поющий внутри, — себе.
    - Ну да. Себе, своей Вселенной и будущей её частичке, — согласился Лао, — замечательнейшему предмету сему — прекрасной кастрюльке для восхитительнейших моих бульончиков.
      С этой, завершающей цикл, замечательной мыслью, довольный Лао и направился на оплату шедевра.»


      ...