Поцелуй спящей красавицы. Глава 5

Глава 5

— Садись, Астрид, — мягко пригласила её женщина лет пятидесяти.
Таня проводила Астрид за порог, закрыла за ней дверь и тихо удалилась. Астрид всё ещё стояла у входа, медленно осматривая кабинет. Небольшая комната с высокими стеллажами вдоль стен, плотно заполненными книгами в твёрдых и мягких переплётах. Просторный стол занимал почти всё помещение, словно подчиняя его себе. На столе, в посеребрённой резной рамке, стояла фотография, на которой была изображена обычная счастливая — или, быть может, просто умело разыгранная счастливая — семья: муж, жена и уже взрослый сын. Вот и всё, что Астрид заметила. Вдаваться в детали обстановки она не собиралась. По своему обыкновению она безучастно подошла к столу и села напротив женщины.
— Меня зовут Мария. Я женский пастор и библейский консультант, — дружелюбно представилась женщина.
Её тёплые древесно-карие глаза сквозь линзы очков в тонкой оправе смотрели с полным доверием и открытым дружелюбием. Это была полная, невысокого роста женщина с короткими, окрашенными в светло-русый цвет волосами. Аккуратные тонкие брови, незатейливый макияж, чистые, коротко остриженные ногти, скромная одежда, отсутствие вычурности и всякой вульгарности — всё это было её своеобразной визитной карточкой и говорило о ней куда больше, чем любые слова. И всё же сквозь эту внешнюю мягкость и аккуратность ощущалась внутренняя твёрдость, неотступность и решительность.
Астрид уже была наслышана об этой женщине. В прошлом Мария была заядлой наркоманкой. Она бросила свою семью и пристрастилась к наркотикам, когда ей было двадцать пять лет. Не из-за каких-либо бед или жизненных потрясений — по крайней мере, так это подавалось, — а просто потому, что ей так захотелось. Потому что, однажды попробовав, она решила, что в этом нет ничего страшного, ничего такого, с чем нельзя было бы справиться.
Она начала с малых доз, вполне уверенная, что в любой момент сможет остановиться. Но потом всё пошло по проторённому сценарию — тому самому, который может пересказать любой наркоман, если захочет быть честным. Сначала редкие срывы, потом привычка, потом необходимость. А затем уже и не было никакого «потом» — только одно бесконечное настоящее, вязнущее в длинных снах без времени и формы.
Её муж сам воспитывал сына и продолжал хранить верность, несмотря на то, что надежды на возвращение жены почти не оставалось. Кто-то называл это любовью, кто-то — глупостью, а кто-то — тихим отчаянием человека, который просто не умеет отпускать. Мария же в это время слонялась по улицам, как беспризорница, и выносила из дома всё, что когда-то сама выбирала с таким старанием. Вещи исчезали одна за другой. На мольбы и угрозы мужа она никак не реагировала. Лишь время от времени в ней случались моменты просветления, и тогда она кидалась в объятия сына, умоляя мужа простить её. Она клялась и божилась, что возьмётся за голову и всё исправит. Её слёзы всегда были по-настоящему искренними и исступлёнными. В её глазах читалось настоящее раскаяние и отчаянное желание взять себя в руки. Но наступало утро — и Мария снова убегала из дома, словно нечистая сила выталкивала ее на дорогу.
Три долгих года она просидела на игле, проваливаясь в забвение всё глубже. Мгновения возвращения к себе становились все реже. И в эти короткие минуты Мария отчетливо понимала, что ее уже не спасти. Так продолжалось бы и дальше, если бы однажды она не застала своего маленького сына с инсулиновым шприцем в руках. Он, как и все дети, просто повторял то, что видел. То, чем его мама занималась каждый день, даже не запирая за собой двери. Он набрал в шприц обычную воду из-под крана, перетянул руку выше локтя поясом от кухонного фартука и стал похлопывать по своему тонкому предплечью маленькой белой ладонью, сосредоточенно и серьёзно, издавая болезненные вздохи как мама. Увидев это, Мария в бешенстве избила своего сына, пригрозив, чтобы он больше никогда этого не делал. Она разбила ему нос, сломала руку. Малыш кричал от боли и обиды и, все равно не убегал от озверевшей мамы. Он уткнулся в её колено и, долго надрывно плакал.
— Все говорят, что ты падшая женщина! Ты наркоманка! — рыдал он. — Что ты всегда была такой и будешь. Все мне это говорят!
Мария взяла ребёнка на руки и, заглянув в его мокрые, испуганные глаза, сказала громко и внятно, словно пыталась докричаться прежде всего до самой себя:
— Эрик, ты не должен быть как мама. Ты должен быть как папа. Мама слабая… но я не всегда была такой. Понимаешь? Когда я была как ты, я не мечтала вырасти и стать наркоманкой. Я не выходила замуж, чтобы потом разрушить свою семью. Когда я тебя рожала, я не думала, что ты будешь расти рядом с этим… с этим всем. Я родилась не для того, чтобы жить такой собачьей жизнью. Понимаешь, сынок? Мама не всегда была такой. Не слушай никого. Мама была другой. Она хотела быть другой… Я не хотела стать такой.
Рассказывают, что в тот день она укачала сына на коленях и зашла в ванную, чтобы вскрыть себе вены. Но именно в эту минуту вернулся с работы муж. Почувствовав неладное, он бросился к ней. И там Мария, обливаясь слезами, в тысячный раз пообещала, что всё изменится. Такие обещания она давала чуть ли ни каждую неделю — и всегда они ничего не стоили. Но в этот раз, как утверждали волонтеры Исхода, что-то всё-таки сдвинулось. Мария и ее муж продали всё, что у них было, и уехали из Волгограда в Сибирь. Там, в Кемерово, семья познакомилась с пастором Проценовым, который вёл поместную церковь. Что именно произошло дальше, никто толком объяснить не мог. Кто-то говорил — вера. Кто-то — страх. Кто-то — считал это временым помутнением. Но никто не верил, что это поможет.
Вопреки ожиданиям всех знакомых и родственников Мария больше не возвращалась к наркотикам. Она окончила теологическую академию в Москве и стала пастором. А совсем недавно вместе с семьёй вернулась в Волгоград по приглашению. Здесь для неё нашли место в реабилитационном центре. Муж устроился на работу. Сын Эрик вырос крепким, молчаливым парнем. Он окончил политехнический университет, пошёл работать на завод и стал добровольным сотрудником центра «Исход».
Судьба свела его с Таней случайно. Между ними быстро возникла связь, которая теперь, казалось, неуклонно вела их к свадьбе. В их историях было много общего, и потому им было о чём говорить долгими вечерами — о вещах тяжёлых, гнетущих. Эрик спустя столько лет чувствовал глубокую благодарность Всевышнему за спасение своей матери. И именно он упорно настаивал, чтобы Таня смогла простить своих родителей и дать им второй шанс. Он говорил, что боль, уходящая корнями в детство, неизбежно отравляет настоящее и не даёт человеку выстроить нормальную жизнь, как бы тот ни старался.
Таня слушала его долго и внимательно. Она не спорила, но и не принимала его слова, ощущая, что её собственная история слишком далека от его опыта. Её мать просто исчезла, а отец, не задумываясь о дочери, медленно спился. Разве этого мало, чтобы испытывать к ним ненависть? И почему она должна прощать, если с их стороны не было ни раскаяния, ни попытки что-то исправить? Они даже не пытались её найти. Ни разу.
И всё же именно эти мысли стали отправным пунктом, с чего началось едва заметное движение. В какой-то момент она согласилась стать волонтёром в реабилитационном центре. Сначала ей хотелось лишь прикоснуться к миру, в котором жил Эрик, разобраться в нём, понять его устройство. Это были короткие вечера, которые она проводила рядом с людьми, казалось пришедшими на эту землю из других миров. Она поразилась тому, как мало человеческого остаётся в тех, кого находили на улице и силком притаскивали в «Исход». Ей было страшно от осознания, что существует другая реальность — та, где люди живут, балансируя между жизнью и медленным вымиранием. Она видела, как их души уже наполовину разъедены алкоголем и наркотиками. Ей было страшно вообразить, что видели и чувствовали такие люди. Поэтому она копалась в их прошлом, не расспрашивая напрямую об их жизни. Она помогала, чем могла. Её искренняя жалость, без намёка на осуждение, стала для неё почти героизмом. Постепенно Таня даже стала находить в подобном занятии странное, едва ощутимое успокоение, наблюдая, как чья-то сломанная жизнь, сорвавшаяся однажды в пропасть, упрямо пытается собраться заново — уже по другим, более осторожным и еще не выверенным законам.
Все в реабилитационном центре знали, что Мария — на редкость чуткая женщина. Она тонко чувствует чужую боль и страдания, улавливает малейшие изменения в настроении человека, словно слышит то, что другие предпочитают не замечать. Но в то же время все знали: шутки с Марией плохи. Она не из тех, кто станет долго уговаривать, обходить острые углы или увязать в дипломатии. Мария была словно солдат в юбке, и уж если она что-то решала, то непременно добивалась своего, не отступая и не сомневаясь. Острая на язык, она умела точно и жестко доносить смысл до вновь прибывших наркоманов, которые пытались сопротивляться распорядку в «Исходе». И хотя формально она была библейским консультантом, на деле ей приходилось работать с людьми, чьи судьбы были искалечены, а характеры надломлены, и потому говорить с ними нужно было иначе — прямо, жестко, без лишних сантиментов. Все знали: Мария способна подобрать ключ к любой — к наркоманке, пьянице, проститутке, к тем, кого уже давно перестали понимать и слушать.
Так что еще до того, как Астрид вошла к ней, Мария уже была внутренне готова к этой встрече, настроена и собрана. Но, как оказалось позже, слухи, как это часто бывает, были однобокими и не отражали всей правды. В воображении Астрид Мария представлялась совсем другой женщиной — более холодной, более жесткой, почти бесчеловечной. Раньше Астрид видела ее не раз, мельком, в коридорах центра, но никогда не общалась с ней лично. И уже с первых секунд — по тому, как Мария поприветствовала ее, по тому, как она смотрела — спокойно, внимательно, без осуждения, — стало ясно: перед ней человек куда сложнее, чем о нем говорят.
Возможно, Мария просто умела быть разной. Возможно, именно в этом и заключался ее дар — способность подстраиваться, находить нужный тон, тот самый ключ к сердцу каждого, кто приходил к ней со своей болью. Она регулярно проводила беседы с каждым постояльцем центра, сама выбирая дату и время, будто чувствовала, когда человек готов открыться. Видимо, сегодня она решила, что Астрид уже дошла до этой грани.
Она пригласила Астрид присесть на диван, стоявший у противоположной стены. Тот выглядел мягким, даже уютным, но в этой комнате уют казался чем-то условным. Астрид лишь коротко кивнула вместо приветствия и опустилась на диван, сразу же скрестив руки на груди — то ли от холода, который ей чудился в этом помещении, то ли пытаясь отгородиться, защититься от незримого влияния этой незнакомой женщины.
— Как дела? — начала Мария ровным голосом. — Уже прошел месяц с того дня, как ты сюда поступила. Все ли у тебя в порядке?р
Астрид, не поднимая головы и уставившись в угол стола, отрицательно замотала головой.
— Служители центра отмечают, что ты легко проходишь реабилитацию. Скажи, как долго ты находилась в алкогольной зависимости?
Астрид усмехнулась — коротко, с едкой иронией — и, подняв глаза на Марию, ответила:
— А кто сказал, что я находилась в алкогольной зависимости?
— Насколько нам известно, больше месяца назад ты попала в больницу в сильном алкогольном опьянении, избитая и брошенная на мосту.
— Если я в ту ночь была пьяна, это еще не значит, что я нахожусь в зависимости! — резко выпалила Астрид и, снова опустив взгляд, уставилась в тот же самый угол стола, будто там было что-то, за что можно зацепиться.
Мария чуть выпрямилась на стуле, сложив руки, и сдержанно, но твердо сказала:
— Есть один вопрос: в твоем паспорте указано, что ты ранее была замужем…
— Я не хочу об этом говорить. Это было давно, — резко перебила Астрид и с неожиданной вспышкой злости уставилась на Марию, словно та уже успела чем-то провиниться. — Я не живу с этим козлом уже больше четырнадцати лет. Мы разошлись, и все это в далеком прошлом.
— Могла бы ты рассказать подробнее о своей жизни?
— Зачем? — в голосе прозвучала усталость, смешанная с раздражением.
— Я спрашиваю это не из праздного любопытства.
Астрид безразлично пожала плечами, будто ей было все равно, поверят ей или нет. Она не стала дожидаться объяснений.
— Да, пожалуйста, — равнодушно сказала она. — Что вы хотите знать?
Мария молча смотрела на нее. В этом взгляде не было давления — только спокойное ожидание, будто она давала Астрид пространство самой выбрать, с чего начать.
Заметив это, Астрид скривила губы в привычной усмешке — защитной, почти машинальной — и начала:
— Родилась в Астрахани. Папа умер, когда мне было пять лет. Мама замуж вышла повторно. А там и брат мой родился. Вот тогда отчим и начал меня избивать — день за днем, без передышки. Что ни день, то новый синяк. Маме я тоже уже была не нужна. «Непутевая», — говорили они. А я ведь поначалу так старалась стать для них путевой, хорошей, нужной. Все силы прикладывала, чтобы им понравиться, чтобы стать частью своей же семьи, чтобы меня наконец заметили. Даже школу с отличием закончила. — Астрид на секунду замолчала и с насмешливой иронией посмотрела на Марию. — По мне сейчас и не скажешь, да?
Она чуть откинулась назад, будто отстраняясь от собственных слов.
— Ну да ладно, все эти глупости давно в прошлом. Из дома ушла в семнадцать лет. С тех пор с матерью не общаемся. У нее есть любимый сынок, ей есть кем гордиться. Так что ей не до меня. Приехала в Волгоград учиться, поступила на филологический факультет. Мечтала стать учителем литературы — смешно сейчас звучит, да? Жила в общежитии, как все. Потом познакомилась с будущим мужем. Мне тогда только девятнадцать исполнилось. Встречались всю учебу, потом жить начали вместе. Любовь была, и все такое прочее. Он за меня, казалось, жизнь отдать был готов.
Она на секунду задумалась, словно проверяя собственные воспоминания на точность.
— На последнем курсе я забеременела. Девочка родилась прехорошенькая… — лицо Астрид неожиданно смягчилось, в глазах мелькнуло что-то теплое. — Души в ней не чаяли. Белокурая, как маленький цыпленок. У всех дети как дети — шумные, капризные, а моя была тихая, послушная. Ничего не просила. Бывало, зайдем в магазин игрушек, а она осмотрится, покачает головой и ничего не просит. Зато дома могла часами сидеть и из спичек домики складывать — спичку к спичке, аккуратно, терпеливо, как взрослая. Мы с мужем ее баловали, конечно, но это ее не портило. Она вроде и без нашей лююбви была какая-то… самодостаточная.
Астрид на мгновение закрыла глаза, будто пытаясь удержать образ.
— В два года без истерик пошла в детский сад. Росла самостоятельной, смышленой. Мы с мужем работали. Я тогда уже преподавала в университете, на кафедре литературы — начинающий преподаватель, но у меня все получалось. Я любила свою работу, жила ею. Казалось, жизнь окончательно наладилась, будто все встало на свои места.
Ее голос стал тише, тяжелее.
— А потом, когда дочке исполнилось пять, муж начал в казино засиживаться. Сначала вроде бы за компанию, потом — все чаще, все дольше, а потом будто с ума сошел. Начались скандалы, разборки, слезы. Я так увязла в своей обиде, в своей злости, что про дочь начала забывать. А она… она ведь все чувствовала. Сядет рядом, гладит меня по голове, как умеет. Слова утешения еще не знает, а все равно пытается поддержать.
Астрид глубоко отрывисто вдохнула, словно удерживая слезы.
— Однажды муж снова не пришел ночевать. Я уже знала, где его искать. Было поздно. Я зашла в комнату — дочка уже спала. Взяла такси и поехала в это проклятое заведение. Там мне сказали, что этот выродок в баре напротив. Я туда и пошла. И там его увидела — пьяного, в обнимку с какой-то полуголой бабой.
Она сжала пальцы, словно вновь переживая тот момент заново.
— Тогда я чуть с ума не сошла от злости. Все, что под руку попалось, перевернула. Его бабу за волосы оттаскала, а его самого осколками бутылки порезала. Не убила, не переживайте. Эта тварь до сих пор ходит по земле.
Голос ее стал глухим.
— Когда меня вышвырнули охранники, я поехала домой. И всю дорогу металась: то жалела, что вообще на них набросилась, что унизилась, как базарная баба, то жалела, что не довела дело до конца. Вернулась как во сне, как будто из другой реальности. Меня не было дома часа три. Время было чуть за полночь.
Она медленно провела рукой по лицу.
— Когда уже поднималась на лифте, у меня вдруг сердце сжалось. Прямо физически. Дыхание сбилось. Я не поняла почему, но поспешила. Открыла дверь — тихо. «Спит», — подумала. Зашла к ней в комнату… а кровать пустая.
Астрид на секунду замолчала. В комнате повисла тяжелая пауза.
— Меня жаром обдало. Я начала искать — под кроватью, в зале… потом зашла в ванную. И сразу увидела ее — желтые кудряшки на полу. Я бросилась к ней. Подняла… а у нее рот весь коричневый. Я сначала не поняла — кровь это или что… А потом увидела — на полу рассыпана марганцовка.
Она закрыла глаза, будто от яркого света воспоминания.
— И тут я вспомнила, как однажды разводила воду с марганцовкой, а дочь смотрела и спрашивала: «Что это?» «На вишневый сироп похоже», — сказала тогда… С перепугу я не сразу поняла, что происходит. Начала ее трясти. А она едва дышит. Лежит у меня на руках… не двигается…
Голос ее дрогнул, стал густым, будто заполнился клейкой горечью. Переосилив себя, она продолжила;
— Скорая приехала через полчаса. Дальше я почти ничего не помню. Ее забрали в больницу. Слава Богу, она выжила… но горло сильно обожгла. Говорить перестала.
Астрид мучительно закрыла глаза и заговорила, не открывая их, будто отказывалась верить в пережитое. Словно погружение в темноту давало ей возможность отгородиться от воспоминаний, которые все равно безжалостно прорывались наружу, не давая ни передышки, ни забвения.
— Потом были скандалы, суды. Меня лишили родительских прав. Я пыталась подавать апелляции — бесполезно. Дочь осталась с мужем. Он увез ее куда-то, не сказал куда. Я искала… как обезумевшая. Ходила по знакомым, по родственникам, стучалась в двери. А меня гнали. Из подъезда в подъезд. Смотрели как на прокаженную. Говорили, что я никудышная мать.
Она сухо усмехнулась. Пауза затянулась, но Астрид продолжила, уже тише, почти шепотом:
— Никто тогда мне не помог. В итоге я осталась одна. Искать перестала. Но внутри все только росло — злость, ненависть. Я засыпала и просыпалась с одной мыслью: найти бывшего и его родителей… Найти и задушить своими руками. Особенно его ненавидела всем, что во мне осталось. За ложь. За предательство. За то, что отнял у меня дочь… и за то, что я так и не увидела, как она растет.