Бумажник

Вечерело. В саду, заросшем старой сиренью и крапивой, пахло сыростью и горьковатой прелью осенней листвы. Небо над усадьбой было бледное, чистое, с едва заметной золотистой полоской на западе. В большой зале, где в сумерках белели чехлы на мебели, пахло яблоками и старой пылью библиотечных фолиантов.Николай Платонович сидел у окна, глядя на то, как последние лучи угасают в темных стеклах. Перед ним на столе лежала пачка старых писем, перевязанных выцветшей лентой, и тяжелый кожаный бумажник. В этом бумажнике, чужом и холодном, таилась сумма, способная в одночасье переменить его разоренную, скудную жизнь, вернуть имение, избавить от унизительных долгов.Бумажник он нашел утром на большой дороге, когда шел со станции. Находка была как гром среди ясного неба. Весь день он провел в мучительном оцепенении. Ему грезилось, как он зажжет лампы во всем доме, как приедут гости, как снова зазвучит рояль. Он видел себя молодым, в светлом сюртуке, небрежно бросающим монету лакею. Но чем гуще становились тени в саду, тем яснее проступала перед ним другая картина: худое, испуганное лицо соседа, разорившегося помещика Веревкина, чей единственный сын умирал в Москве от чахотки.Веревкин проезжал мимо него на старых дрожках за час до находки. Он ехал в город закладывать последнее, что у него осталось — старую фамильную брошь с сапфиром.В зале стало совсем темно. Николай Платонович встал, медленно надел поношенную шинель и взял бумажник. В горле стоял комок, а в груди была странная, холодная пустота. Он вышел на крыльцо. Воздух был свеж и тонок, пахло дымом из деревни.Он шел через лес, и ветки хлестали его по плечам. В доме Веревкина светилось одно окно. Хозяин сидел за столом, обхватив голову руками. Увидев соседа, он вздрогнул, и в его глазах отразился такой невыносимый, животный страх, что Николай Платонович на мгновение замер.— Вы обронили, Петр Алексеевич, — глухо сказал он, кладя бумажник на край стола.Веревкин смотрел на него непонимающе, потом его лицо начало мелко дрожать, и он закрыл его руками, всхлипывая не по-мужски, жалко и громко.Николай Платонович вышел, не дожидаясь благодарности. Он шел обратно по той же дороге, и луна, большая и белая, висела над лесом, заливая все вокруг мертвенным, призрачным светом. Ему было холодно, рукава старой шинели казались совсем тонкими, но в этой нищете, в этой окончательной потере надежды было что-то пронзительно чистое и высокое, как это холодное небо над его головой. Он знал, что завтра его ждет прежняя скудость, но сейчас, среди тишины русской ночи, он чувствовал себя странно и страшно свободным.