18-я глава М. Булгаков

                Белозерская вспоминала, что роман Булгакова с ТРАМом так и не состоялся. М[ихаила] А[фанасьевича] направили в Художественный театр, чего он в то время пламенно добивался. >>. А почему не получилось с ТРАМом?  «Работа эта, -- пишет О. Михайлов, -- была изнурительной и почти ничего не давала: через год он отказался от неё.»
               

                Вы, может быть, спросите – а при чём здесь самоубийство Маяковского, с которого я начинаю этот фрагмент моей композиции?  Дело в том (правда, это всего лишь предположение), что звонок Сталина Булгакову был вызван боязнью власть предержащих, что покончит с собой ещё один крупный писатель, а Булгаков уже был известен за границей. Пойдут ненужные советским властям разговоры, и как бы чего не вышло. Если оглянуться назад --– то ещё до Маяковского – в 1925 г. покончил с собой Сергей Есенин, а в 1926-м –-- талантливый прозаик Андрей Соболь. И это тоже повлияло на решение Сталина позвонить Булгакову --– не дать ему свести   счёты с жизнью.
                << Он ждал, -- пишет О. Михайлов, -- нового звонка Сталина, встречи с ним и серьёзного разговора. Однако о чём они могли говорить? Безусловно, Михаил Афанасьевич завёл бы разговор о свободе творчества, о жестокости  цензуры и несправедливых действиях   Главреперткома. Сталин, со своей точки зрения, благоразумно решил эту встречу не осуществлять. Он дал глоток жизни великому художнику, но не более. 
                Ну, а творчество, пьесы, лежащие мёртвым грузом? Нет, и после  звонка Сталина они по-прежнему не шли ни на одной сцене страны.  Ему не предлагали издаваться ни в одном издательстве. Оставался скромный заработок ассистента --– режиссёра.
                Булгаков пишет ещё одно, более короткое письмо Сталину с просьбой разрешить ему на какое-то время выехать за границу. Ответа не было. Сталин, как видно, не доверял никому, в том числе и Булгакову, а с заграницей у него были самые неприятные ассоциации.  Мало ли что? А вдруг Булгаков останется и начнёт выкидывать сатирические коленца против соввласти?
                Правда, были  и исключения. За рубежом постоянно пребывал Илья Эренбург, несколько путешествий совершил Борис Пильняк, правда, с печальными последствиями (Пильняк был репрессирован и расстрелян в 1938 году --– В. К.).А кроме всего прочего, Сталин выпустил за границу другого писателя – изгоя, подвергшегося   (без промежутка)

остракизму за своё творчество (в том числе за фантастический роман – утопию «Мы», который был написан аж в 1920 году, но опубликован за рубежом) (О. Михайлов ошибся – «Мы» -- роман – антиутопия – В. К.), -- Евгения Замятина. Последним ударом для него стал запрет  постановки трагедии «Атилла», высоко оценённой Горьким, пропущенной Главреперткомом, но зарубленной Ленинградским обкомом. Собрание сочинений Замятина было оборвано на 4-м томе. Он, как и Булгаков, находился в «торичеллевой пустоте».
                Письмо Замятина Сталину написано открыто, ясно, мужественно. Приведём его фрагмент >>, -- пишет О. Михайлов:
                «В советском кодексе следующей ступенькой после смертного приговора является выселение преступника из пределов страны. Если я действительно преступник и заслуживаю кары, то всё же, думаю, не такой тяжкой, как литературная смерть, и потому я прошу заменить  этот приговор высылкой из пределов СССР – с правом для моей жены сопровождать меня. Если же я не преступник, я прошу вместе с женой временно, хотя бы на год, выехать за границу – с тем, чтобы я мог вернуться
назад, как только у нас станет возможно служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова. А это время, я уверен, уже близко, потому что вслед за успешным созданием материальной базы неминуемо встанет вопрос о создании надстройки – искусства и литературы, которые действительно были бы достойны революции.»
                «На перроне рижского вокзала, откуда Замятин уезжал в Париж, его провожал единственный литератор – Михаил Афанасьевич Булгаков.» 
                Но вернёмся к письмам Булгакова из Крыма – жене Любови Евгеньевне Белозерской.
Снова слово Варлену Стронгину (он говорит об этих письмах: << « Любаня », «Любинька» (так он называл её в письмах – В. К.) – так называют только действительно любимую, хотя обрашение «Любаня» по простонародности похоже на обращение к первой жене «Таська», в котором звучит излишнее панибратство, привыкание к женщине, когда к ней утеряны обожание, нежность, глубокие и высокие чувства.
                Где-то в конце двадцатых годов, -- продолжает В. Стронгин, -- Белозерская, будучи в гостях с мужем у четы его друзей  М. А. Моисеенко, заметила: «За столом сидела хорошо причёсанная, интересная дама – Елена Сергеевна Нюренберг, по мужу Шиловская. Она вскоре стала моей приятельницей и начала запросто и часто бывать у нас в доме. Так на нашей семейной
орбите появилась эта женщина, ставшая впоследствии третьей женой М. А. Булгакова.» 
                В другом  месте воспоминаний Любовь Евгеньевна отметила, что «по мере того как росла популярность М[ихаила] А[фанасьевича] как писателя, возрастало внимание к нему со стороны женщин, многие из которых проявляли уж чересчур большую настойчивость». Относилась ли к их числу Шиловская –-- сказать трудно. Любови Евгеньевне было виднее. Елена Сергеевна понравилась ему сразу. Но уйти от жены безосновательно Булгаков не мог. Любовь Евгеньевна оставалась его женой ещё долгое время после их знакомства. Решиться на второй развод Михаилу Афанасьевичу было нелегко. Одну близкую по духу и верную ему женщину он уже обидел, о чём сожалел до конца




дней. Жизнь с Белозерской  складывалась не так просто и без безумной любви, как с первой женой. Умная, интеллигентная женщина, Любовь Евгеньевна жила своей жизнью, куда, без сомнения, входили  тревоги и работа мужа, заботы о нём, но не столь безраздельно она отдавала себя ему, как Татьяна Николаевна Лаппа, и некоторые её увлечения мешали работе мужа, нервировали и раздражали его. Увлечение скачками, выездкой лошадей привело к появлению в его доме незнакомых и чуждых ему людей. Чтобы отстранитьтся от их бесцеремонного вторжения в свою жизнь, чтобы заставить Любу понять, как они мешают ему, он даже написал пародию на её общение с жокеями. Думал, что ирония поможет ему избавиться от этой напасти. Но Любовь Евгеньевна приняла эту пародию как забавную шутку, не более, и даже поместила её в книге воспоминаний, назвала «сценка – разговор М. А. по телефону с пьяненьким инструктором  манежа».
    Я. Слушаю вас.
 Голос. Любовь Евгеньевна?
Я. Нет. Её нет, к сожалению.
Голос. Как нет?.. Умница женщина. Я всегда, когда что не так… (икает) ей говорю…
Я. Кто говорит?
Голос. Она в манеж ушла?
Я. Нет, она ушла за…
Голос  (строго). Чего?
Я. Кто говорит?
Голос. Это  супруг?
Я. Да, скажите, пожалуйста, с кем говорю?
Голос. Кстин Аплоныч (икает) Крам… (икает).
Я. Вы ей позвоните в пять часов, она будет к обеду.
Голос  (с досадой). Э… не могу я обедать… не в том дело! Мерси. Очень приятно… Надеюсь, вы придёте?..
Я. Мерси.
Голос. В гости… Я вас приму… В среду? Э? (Часто икает.) Не надо ей ездить! Не надо. Вы меня понимаете?
Я. Гм…
Голос  (зловеще). Вы меня понимаете? Не надо ей ездить в манеже! В выходной день, я понимаю, мы ей дадим лошадь… А так не надо! Я гвардейский бывший
 офицер и говорю: не надо --– нехорошо. Сегодня едет. Завтра поскачет. Не надо (таинственно). Вы меня понимаете?
Я. Гм…
Голос (сурово). Ваше мнение?   
Я. Я ничего не имею против, чтобы она ездила.
Голос. Всё?
Я. Всё.
Голос. Гм… (икает). Автомобиль? Молодец. Она в манеж ушла?
Я. Нет, в город.
Голос (раздражённо). В какой город?
Я. Позвоните ей позже.
Голос. Очень приятно. В гости. С Любовь Евгеньевной? Э! Она в манеж  ушла?
Я (раздражённо). Нет…
Голос. Это её переутомляет! Ей нельзя ездить (бурно икает). Ну…
Я. До свидания… (Вешаю трубку.)
Пауза три минуты, звонок.
Я. Я слушаю вас.
Голос (слабо, хрипло, умирая). Попроси. Лю… Бовьгенину.
Я. Она ушла.
Голос. В манеж?
Я. Нет, в город…
Голос. Гм… Ох…  Извините… что пабскакоил… (икает).
Вешаю трубку.
       Эта сценка писалась, когда все пьесы Булгакова были сняты,  -- продолжает В. Стронгин, -- и Любовь Евгеньевна не видит в ней укора в свой адрес: «Конечно, всё в жизни было по-другому, но так веселей…»
          Она искала самовыражения, поэтому разделять повседневно муки и переживания мужа не собиралась:  «На шофёрских курсах, куда я поступила, я была единственная женщина (тогда автомобиль представлялся чем-то несбыточно сказочным). Ездить  по вечерам на курсы на Красную Пресню с двумя пересадками было муторно, но время учения пролетело быстро. Практику –-- это было самое приятное – проходили весной. Экзамены сдавали в самом начале мая. Было очень трогательно, -- вспоминает Любовь Евгеньевна, --когда мальчики после  экзаменов приехали ко мне рассказать, что спрашивает комиссия, каких ошибок надо избегать, на какой зарубке держать газ. Шофёрское свидетельство получила 17 мая. М[ихаил] А[фанасьевич] не преминул поделиться с друзьями: «Иду я как-то по улице с моей элегантной женой, и вдруг с проносящейся мимо грузовой пятитонки раздаётся крик: «Наше вам с кисточкой!» Это так шофёры приветствуют мою супругу…» Про кисточку, конечно, он сочинил, а что сплошь и рядом водители,  проезжая мимо, здоровались, это верно…»
                В квартире Булгаковых стали появляться жокеи, инструкторы по выездке лошадей, будущие шофёры…
                Им было лестно бывать у известного писателя, общаться с его элегантной женой… Они вели свои разговоры, в то время когда Булгаков пытался работать,  включалось подсознание, однако громкий чуждый ему разговор нарушал ход мыслей. «Смычка интеллигенции с рабочим классом  состоялась!» -- шутил он, хотя ему было совсем не смешно.   
                А теперь – снова на тему «Михаил Булгаков и Сталин». Из книги В. Стронгина «Три женщины Мастера»:
                << Звонком Сталина и последовавшими за этим событиями Булгаков был
потрясён и как-то с гордостью подписал краткое письмецо В. В. Вересаеву: «Ваш М. Булгаков (бывший драматург, а ныне режиссёр  МХТ)». Булгаков был зачислен режиссёром в МХАТ в мае 1930 г. Забитому, затравленному, полуголодному писателю была сохранена жизнь. Об этом «благодеянии» Сталина заговорила вся интеллигентная Москва. Возможно, вождь на это и рассчитывал. Ведь он знал, что кое-кто считает его тупым, озверелым фанатиком, виновником разрухи, который ведёт к гибели страну. А теперь стали говорить, что, будучи наркомом  по делам национальностей, он был совершенно простым, без всякого чванства, кичливости, говорил со всеми как с равными. Он ведёт правильную линию, но кругом него сволочь. Эта сволочь и затравила Булгакова. На травле Булгакова делали карьеру разные литературные негодяи, а теперь Сталин дал им щелчок по носу. >>.
                Когда Булгаков писал Сталину впервые (в 1929 г.) Сталин ещё не был таким всесильным, как стало позже. << Между всё более и более набирающим силу  генсеком ВКП (б) и талантливейшим русским писателем, -- пишет О. Михайлов, -- возникают очень сложные отношения. А отношение Булгакова к Сталину? Надо сказать, что
и они не носили резкого отрицания, даже были навеяны некоей симпатией, о чём, в частности, поведал Константин Паустовский, рассказывавший  о некоторых шутливых (быть может, с примесью горькой иронии) фантазий писателя «на сталинскую тему».
                «Я помню такой рассказ, -- вспоминает Паустовский, -- Булгаков якобы пишет Сталину длинные и загадочные письма и подписывается «Тарзан».
                Сталин каждый раз удивляется и даже несколько пугается. Он любопытен, как и все люди, и требует, чтобы Берия немедленно нашёл  и доставил к нему автора этих писем. Сталин сердится: «Развели в органах тунеядцев, а одного человека словить не можете!»
                Наконец Булгаков пойман и доставлен в Кремль. Сталин пристально, даже с некоторым доброжелательством его рассматривает, раскуривает трубку и спрашивает, не торопясь:
                -- Это вы мне эти письма пишете?
                -- Да, я, Иосиф Виссарионович.
                Молчание.
                -- А что такое, Иосиф Виссарионович? --–спрашивает обеспокоенный Булгаков.
                -- Да ничего. Интересно пишете.
                Молчание.
                -- Так, значит, это вы --– Булгаков?
                -- Да, это я, Иосиф Виссарионович.
                --  Почему брюки заштопанные, туфли рваные? Ай, нехорошо! Совсем нехорошо!
                -- Да так… Заработки скудные, Иосиф Виссарионович.
                Сталин поворачивается к наркому снабжения.
                -- Чего ты сидишь, смотришь? Не можешь одеть человека?
Воровать у тебя могут, а одеть одного писателя не могут! Ты чего побледнел? Испугался?  Немедленно одеть. В габардин! А ты чего сидишь? Усы себе крутишь (уж не намёк ли на Будённого.-- – О. Михайлов)? Ишь, какие надел сапоги! Снимай сейчас же сапоги, отдай человеку. Всё тебе сказать надо, сам ничего не соображаешь!
                И вот Булгаков одет, обут, сыт, начинает ходить в Кремль, и у него завязывается  со Сталиным неожиданная дружба.Сталин иногда грустит и в такие минуты жалуется Булгакову:
(обычный промежуток)

                -- Понимаешь, Миша, все кричат: гениальный, гениальный! А не с кем даже коньяку выпить!
                Так постепенно, черта за чертой, крупица за крупицей идёт у Булгакова лепка образа Сталина. И такова добрая сила булгаковского таланта, что образ этот  человечен, даже в какой-то мере симпатичен. Невольно забываешь, что Булгаков рассказывает о том, кто принёс ему столько горя.
                Однажды Булгаков приходит к Сталину, усталый, унылый.
                -- Стыдись, Миша. Чего ты грустный? В чём дело?
                -- Да вот пьесу написал.
                -- Так радоваться надо, когда целую пьесу написал. Зачем  грустный?
                -- Театры не ставят, Иосиф Виссарионович.
                -- А где бы ты хотел  поставить?
                -- Да, конечно, в МХАТе, Иосиф Виссарионович.
                -- Театры допускают безобразие! Не волнуйся, Миша. Садись. – Сталин берёт телефонную трубку:
                -- Барышня! А барышня! Дайте мне МХАТ! МХАТ мне дайте! Это кто? Директор? Слушайте, это Сталин говорит. Алло! Слушайте!
                Сталин начинает сердиться и сильно дуть в трубку.
                -- Дураки там сидят в Наркомате связи. Всегда у них телефон барахлит. Барышня, дайте ещё раз МХАТ. Ещё раз русским языком вам говорю! Это кто! Это кто! МХАТ! Слушайте, только не бросайте трубку! Это Сталин говорит. Не бросайте. Где директор? Как? Умер? Только что? Скажи пожалуйста, какой нервный народ пошёл! Пошутить нельзя!» 
                Трудно сказать, как отнёсся бы  Сталин, доведись ему узнать у какого-нибудь сексота (которым было несть числа) об этих добродушно – пародийных импровизациях. Скорее всего, он просто бы ухмыльнулся в усы. По-своему он даже оберегал Булгакова от могучей «кабалы святош». Между Генсеком и Главреперткомом существовал некий невидимый зазор. И не только с Главреперткомом. На одном из заседаний Политбюро, где К. Е. Ворошилов написал о «политически  нецелесообразном» разрешении на постановку очередной булгаковской  пьесы, Сталин вычеркнул грозное словцо «политически».  Булгаков, как мы уже знаем, не только не подвергся репрессиям подобно многим инакомыслящим (О. Мандельштаму, Б. Пильняку, «крестьянским  поэтам» Н. Клюеву, С. Клычкову, П. Орешину, П. Васильеву и др.), но порою ощущал и некую поддержку ( кстати , это ошибка исследователя: никогда Павел Васильев к «крестьянским  поэтам» не относился. Впрочем, может быть, ошибаюсь я – В. К.).
                Да,  Булгакова не арестовали, не репрессировали. Но ведь и из страны не выпускали! Из книги В. Стронгина:
                << Булгаков безумно устал от нервной бесперспективной борьбы с властью, ему хотелось пусть на время, но вырваться из этой опостылевшей обстановки:  « Прошу Правительство СССР отпустить меня хотя бы до осени и разрешить моей жене Любови Евгеньевне Белозерской сопровождать меня.  О последнем прошу потому, что серьёзно болен. Меня нужно сопровождать близкому человеку. Я страдаю припадками страха в одиночестве.»
                Михаил Афанасьевич невольно
(без промежутка)

 проговаривается. Ведь он живёт с женою. Значит, даже рядом с нею чувствует себя в одиночестве. Но  просит разрешения взять жену с собою, надеясь вырвать её из среды беговеков и шофёров, вернуть семейную жизнь в приемлемое для себя состояние. 
                Он безоговорочно доверял брату Николаю и писателю Викентию Викентьевичу Вересаеву. Написал брату Николаю в Загреб:
                «7. VIII. 30 г. Дорогой Никол! Вчера получил твоё письмо из Загреба. До этого
        ни одного из твоих писем не получил.
1) МХТ: сообщение о назначении верно…
2) Деньги нужны остро. И вот почему: В МХТ жалованье назначено 150 руб. в месяц, но я их не получаю, т. к. они отданы на погашение  последней ; подоходного налога за истекший год. Остаётся несколько рублей в месяц… денежные раны, нанесённые  мне за прошлый год, так тяжелы, так непоправимы, что и 300 трамовских рублей как в пасть  валятся на затыкание долгов (паутина). В Москве какие-то сукины сыны распространили  слух, что будто бы я получаю  по 500 рублей в месяц  в каждом театре. Вот

 

(без промежутка)

                уже несколько лет как в Москве и за границей  вокруг моей фамилии

сплетают вымыслы.  Большей частью злостные. Но ты, конечно, сам понимаешь, что черпать сведения обо мне можно только из моих писем… Поправляйся… Счастлив, что ты погружён в науку. Будь блестящ  в своих исследованиях, смел, бодр и всегда надейся. Люба тебе шлёт привет.
                Твой Михаил.
                В. В. Вересаев на протяжении почти двадцати лет внимательно следил за творчеством и жизнью Булгакова. В 1929 году, когда, по словам Булгакова,  ему «по картам выходило одно --– поставить точку,» в квартире его  появился Вересаев.
                -- Я знаю, Михаил Афанасьевич, что вам сейчас трудно, -- сказал Вересаев своим глухим голосом. – Вот возьмите. Здесь пять тысяч… Отдадите, когда разбогатеете.
                И ушёл, даже не выслушав благодарности. Благородный поступок




 

друга Булгаков никогда не забывал:
                «В. В. Вересаеву. 22. VII. 31 г.
                В тот тёмный год, когда я был раздавлен, Вы пришли и подняли мой дух. Умнейшая писательская нежность! Не только это. Наши встречи,  беседы. Вы, Викентий Викентьевич, так дороги и интересны! За то, что бремя стеснения с меня снимаете, -- спасибо Вам. Дайте совет. Есть у меня мучительное несчастье.  Это то, что не состоялся  мой разговор с генсеком. Это ужас и чёрный гроб. Я исступлённо хочу видеть  хоть на краткий срок иные страны . Я встаю с этой мыслью и с ней засыпаю. Ведь он же произнёс фразу: «Быть может, Вам действительно нужно уехать за границу?» Он произнёс её! Что произошло?  Ведь он же хотел принять меня?.. Один ум, практический, без пороков и фантазий, подверг моё письмо генсеку экспертизе и остался недоволен:  «Кто поверит, что ты настолько болен, что тебя должна     (без промежутка)
 сопровождать  жена? Кто поверит, что ты вернёшься?» Там, где есть это «кто поверит?» -- меня нет, я не живу.»
                Михаил Афанасьевич в каждом письме Сталину непременно требовал отпустить его за границу вместе  с Любовью Евгеньевной, не хотел оставлять её в России своеобразной заложницей. Хотел послать телеграмму Сталину:  « Погибаю в нервном переутомлении. Смените мои впечатления на три месяца. Вернусь!» Но послать такое унизительное заверение не решился. Физическое и нервное состояние Булгакова  ухудшалось. Любовь Евгеньевна писала: «Вспоминаю как постепенно разбухал альбом вырезок с разносными отзывами и как постепенно истощалось стоическое отношение к ним со стороны М[ихаила] А[фанасьевича], а попутно и истощалась  нервная  система писателя:  он становился  раздражительней, подозрительней,

стал плохо спать, начал дёргать плечом и головой (нервный тик). Надо было только удивляться, что творческий запал не иссяк от этих непрерывных груборугательных  статей… Мы часто опаздывали и всегда торопились. Иногда бежали за транспортом. Но Михаил Афанасьевич  неизменно приговаривал: «Главное – не терять достоинства». Перебирая в памяти прожитые с ним годы, можно сказать, что эта фраза, произносимая  иногда по шутливому поводу, и была кредо всей жизни писателя Булгакова.»
                Иногда это кредо: никогда не терять достоинства, быть

 честным и правдивым в творчестве и жизни  приводило Булгакова к неисчислимым  бедам и мукам и… в какой-то  мере спасло писателя от гибели, поскольку он считал  виновником развала страны не отдельную личность, а систему государства.         
                А сейчас я хочу сказать о том, что на решение Сталина позвонить Булгакову и спасти его хотя бы от нищеты, как считает О. Михайлов, повлияло письмо Горького Сталину. Когда-то Булгаков писал, что Горький несимпатичен ему как человек. Я думаю, что Михаил Афанасьевич был не прав: хорошим человеком был Алексей Максимович Горький --– многим он помог, в т. ч. и Булгакову!  << Повторим (уже в другом варианте), -- пишет О. Михайлов эту сценку, которую запечатлел один из старейших актёров МХТ Л. М. Леонидов: «Было время… когда перестраховщики запретили спектакль «Дни Турбиных». На одном из спектаклей, на котором присутствовал товарищ Сталин, руководители театра спросили его --  действительно ли нельзя играть «Турбиных»?
                -- А почему же нельзя играть, -- сказал товарищ Сталин. --– Я не вижу ничего плохого, что у вас идут «Дни Турбиных».
                Ну, а сам Булгаков? Его реакция? В обширном письме к близкому другу Павлу Сергеевичу Попову (Попов – первый биограф Булгакова  -- В. К.) он в торжественном тоне заявил:
               


<…>




(обычный промежуток)

                << В половине января 1932 года в силу причин, которые мне неизвестны и в рассмотрение коих я входить не могу, Правительство СССР отдало по МХТ замечательное распоряжение: пьесу «Дни Турбиных» возобновить.
                « Для автора этой пьесы это значит, что ему – автору – возвращена часть его жизни. Вот и всё.»
                У Сталина были развязаны руки, -- пишет дальше О. Михайлов. – В 1932 году была ликвидирована Ассоциация пролетарских писателей (РАПП), претендовавшая на роль гегемона в советской литературе (Постановление ЦК ВКП (б) «О перестройке литературно – художественных организаций»). После этого умолкли наиболее оголтелые критики Булгакова и других «попутчиков». Позднее большинство вождей РАПП были репрессированы.