Бодлеру и его переводчику

Создателю «Украшений» Шарлю Бодлеру (1821-1867) и его переводчику посвящается.


«И РАЗДЕЛАСЬ МОЯ ГОСПОЖА ДОГОЛА…»
Начинаются так «Украшенья» Бодлера.
Эта фраза пронзила меня, как стрела,
как голодного вид заварного эклера.

О, какая же в первой строке красота!
И какое заложено в ней обещанье...
«Ну, пожалуйста, пусть, - прошептали уста -
Путь оправданы будут мои ожиданья!»

Будто я увидала роскошный цветок,
но боюсь подойти – может это химера?
Поразит ли меня, словно пуля в висок,
всё, что дальше, такою же высшею мерой?

Я стояла у края начальной строки
и готовилась шаг совершить в неизвестность…
У Бодлера прекрасны его «Маяки»,
но ведь здесь про иное: про страсть и телесность.

Опускаю глаза и иду до конца,
лепесток к лепестку – мастерство перифразы.
По отдельности пестик, тычинки, пыльца,
воедино – соцветие звёзд и алмазов.

Обернулся альков мавританским шатром,
бубенцами – серёжки, цепочки, браслеты,
когда Дива тугим поводила бедром,
беллиданс сочетая со звуком и светом.

Вся, звеня и искрясь, прилегла на диван,
уступая любви, улыбалась Бодлеру
танцовщица, любовница, Жанна Дюваль,
его муза, звезда и богиня Венера.

Так океан возбуждает нагая скала
и прибоем шумит иступленная нежность…
Переводчику слава, поэту – хвала!
В этих строках любви глубина и безбрежность.

Насладилась игрой соблазнительных поз,
как в Трактате любви, что на древнем санскрите,
Только тот, кто её возжелал и всерьёз,
смог о ней рассказать на другом алфавите.

Вот тигрицей она прирученной глядит,
зачарован поэт красотой украшений,
и не горняя высь дух его холодит,
а палит его зной, влажный лоск искушений.

И когда уже гас в полумраке камин,
заливая гранатовым отсветом ложе,
всё казалось, течёт у ней в жилах кармин,
и лоснится смолою янтарною кожа...
_ _

Эта музыка слов – поэтический транс.
Забываю свой век и ему принадлежность.
Будуарная нега, Париж, декаданс,
арабески любви, сладкий сон, безмятежность.



***



Оригинал

Les Bijoux

La tres chere etait nue, et, connaissant mon coeur,
Elle n’avait garde que ses bijoux sonores,
Dont le riche attirail lui donnait l’air vainqueur
Qu’ont dans leurs jours heureux les esclaves des Mores.

Quand il jette en dansant son bruit vif et moqueur,
Ce monde rayonnant de metal et de pierre
Me ravit en extase, et j’aime a la fureur
Les choses ou le son se mele a la lumiere.

Elle etait donc couchee et se laissait aimer,
Et du haut du divan elle souriait d’aise
A mon amour profond et doux comme la mer,
Qui vers elle montait comme vers sa falaise.

Les yeux fixes sur moi, comme un tigre dompte,
D’un air vague et reveur elle essayait des poses,
Et la candeur unie a la lubricite
Donnait un charme neuf a ses metamorphoses ;

Et son bras et sa jambe, et sa cuisse et ses reins,
Polis comme de l’huile, onduleux comme un cygne,
Passaient devant mes yeux clairvoyants et sereins ;
Et son ventre et ses seins, ces grappes de ma vigne,

S’avancaient, plus calins que les Anges du mal,
Pour troubler le repos ou mon ame etait mise,
Et pour la deranger du rocher de cristal
Ou, calme et solitaire, elle s’etait assise.

Je croyais voir unis par un nouveau dessin
Les hanches de l’Antiope au buste d’un imberbe,
Tant sa taille faisait ressortir son bassin.
Sur ce teint fauve et brun, le fard etait superbe !

–Et la lampe s’etant resignee a mourir,
Comme le foyer seul illuminait la chambre,
Chaque fois qu’il poussait un flamboyant soupir,
Il inondait de sang cette peau couleur d’ambre !

Charles BAUDELAIRE, Les Fleurs du mal (1857)



***



Перевод Владимира Микушевича

И разделась моя госпожа догола;
Все сняла, не сняла лишь своих украшений,
Одалиской на вид мавританской была,
И не мог избежать я таких искушений.

Заплясала звезда, как всегда, весела,
Ослепительный мир, где металл и каменья;
Звук со светом совпал, мне плясунья мила;
Для нее в темноте не бывает затменья.

Уступая любви, прилегла на диван,
Улыбается мне с высоты безмятежно;
Устремляюсь я к ней, как седой океан
Обнимает скалу исступленно и нежно.

Насладилась игрой соблазнительных поз
И глядит на меня укрощенной тигрицей,
Так чиста в череде страстных метаморфоз,
Что за каждый мой взгляд награжден я сторицей.

Этот ласковый лоск чрева, чресел и ног,
Лебединый изгиб ненаглядного сада
Восхищали меня, но дороже залог -
Груди-гроздья, краса моего винограда;

Этих прелестей рать краше вкрадчивых грез;
Кротче ангелов зла на меня нападала,
Угрожая разбить мой хрустальный утес,
Где спокойно душа до сих пор восседала.

Отвести я не мог зачарованных глаз,
Дикой далью влекли меня смуглые тропы;
Безбородого стан и девический таз,
Роскошь бедер тугих, телеса Антиопы!

Свет погас; догорал в полумраке камин,
Он светился чуть-чуть, никого не тревожа;
И казалось, бежит у ней в жилах кармин,
И при вздохах огня амброй лоснится кожа.