19-я глава М. Булгаков

Позднее большинство вождей РАПП были репрессированы.
                Сами «попутчики» (в число которых теперь входит и Булгаков) составляли  большинство и наиболее талантливую часть литературы, выводятся из унизительного положения идеологически неполноценных художников. Булгаков, таким образом, находит себе отдушину, казалось бы, в наглухо закрытой для него литературной деятельности. Он увлечённо работает над инсценировками романа Толстого «Война и мир» и  «Мёртвыми душами» Гоголя.
                Булгаков не был бы Булгаковым, если бы отнёсся к любимому Гоголю как к академической мумии.  Под его пером возникает оригинальное произведение, против которого восстал  основатель Художественного театра В. И. Немирович --– Данченко >>.
                Вот как пишет об этом сам писатель (в письме П. С. Попову от 19 мая 1932 года):
                << Итак, мёртвые души… Через девять дней мне исполнится 41 год. Это – чудовищно! Но тем не менее это так.

                И вот к концу моей писательской работы (а до конца ещё около 10лет!! --– В. К.) я был вынужден сочинять инсценировки. Какой блистательный финал, не правда  ли?  Я смотрю на полки и ужасаюсь: кого, кого мне придётся инсценировать завтра? Тургенева, Лескова, Брокгауза – Ефрона (это популярная в то время Энциклопедия – В. К.)? Островского? Но последний, по счастью, сам себя инсценировал, очевидно, предвидя то, что случится со мной в 1929 --– 1931 г. г. Словом,
1) «Мёртвые души» инсценировать нельзя. Примите это за аксиому от человека, который хорошо знает произведение. Мне сообщили, что существует 160 инсценировок. Быть может, это и неточно, но во всяком случае играть «Мёртвые души» нельзя.
2) А как же я-то взялся за это?
Я не брался, Павел Сергеевич. Я ни за что не берусь уже давно, так как не распоряжаюсь ни одним моим шагом, а Судьба берёт меня за горло… Я понял ещё на пороге театра, попал в беду – назначили в несуществующую пьесу. Хорош дебют? Долго тут рассказывать  нечего. После долгих мучений  выяснилось
(без промежутка)
 то, что мне давно известно, а многим, к сожалению, неизвестно: для того чтобы что-то играть, надо это что-то написать. Коротко говоря, писать пришлось мне.
                Первый мой план: действие происходит в Риме (не делайте больших глаз!). Раз он видит её (Россию –-- В. К.) из «прекрасного далека» -- и мы так увидим.
                Рим мой был уничтожен, лишь только я доложил  expose  (пер. с фр. – общий замысел).
                И Рима моего мне безумно жаль!
3) Без Рима, так без Рима.
Именно, Павел Сергеевич, резать! И только резать!  И я разнёс всю поэму по камням. Буквально в клочья. Картина I (или пролог) происходит  в трактире в Петербурге или в Москве, где секретарь Опекунского совета дал случайно Чичикову уголовную мысль покойников купить и заложить (загляните в т. 1 гл. IX). Поехал Чичиков покупать. И совсем не в том порядке, как в поэме. В картине X-й, называемой в репетиционных листках «Камеральной», происходит допрос
(без промежутка)
 Селифана, Петрушки, Коробочки и Ноздрёва, рассказ капитана Копейкина и приезжает живой  капитан Копейкин, отчего прокурор умирает. Чичикова арестовывают, сажают в тюрьму и выпускают полицеймейстер и жандармский полковник, ограбив дочиста. Он уезжает: «Покатим, Павел Иванович!»
                Вот-с, какие дела.
                Что было с Немировичем, когда он прочитал! Как видите, это не 161-я инсценировка и вообще не инсценировка, а совсем другое. (Всего, конечно, не упишешь в письме, но, например, Ноздрёв всюду появляется в сопровождении Межуева, который ходит за ним как тень. Текст сплошь и рядом передан в другие уста, совсем не  в те, что в поэме, и так далее.)
                Влад[димир] Иван[ович] (Немирович – Данченко – В. К.) был в ужасе и ярости.  Был великий бой, но всё-таки пьеса в этом виде пошла в работу. И работа продолжается около 2-х лет!
4) Ну и что же, этот план сумели выполнить? Не беспокойтесь, Павел Сергеевич, не сумели. Почему же? Потому, что, к ужасу моему, Станиславский всю зиму прохворал, в театре работать не мог (Немирович же за границей).
                На сцене сейчас чёрт знает что. Одна надежда, что Ка-Эс (т. е. Станиславский) поднимется в мае, глянет на сцену.
                Когда выйдут «Мёртвые души»? По-моему, никогда.  Если же  они выйдут  в том виде, в каком они сейчас, будет большой провал на Большой сцене.
                В чём дело? Дело в том, что, для того чтобы гоголевские  пленительные фантасмагории ставить, нужно режиссёрские таланты в Театре иметь…
                А впрочем, всё равно. Всё равно. И всё равно.» 

                О. Михайлов пишет:
                «Разве можно заменить хлёсткое перо Булгакова, где даётся всем сестрам  по серьгам  канцелярски – бюрократическим  разбором традиционного литературоведения? Нет и нет. Он сам себе литературовед и критик. В
(без промежутка)

 гоголевской поэме Булгаков видит нечто новое, раздвигающее – применительно к сцене – рамки гениального произведения».
                А гоголевски – булгаковский Рим в начале пьесы – всё-таки, слава богу, остался – я с Радостью увидел это, когда в очередной раз перечитал пьесу Булгакова «Мёртвые души»:
                Часть Пролога -- самое начало -- вложено в уста Первого (так Булгаков называет этого героя пьесы – уж не сам ли это Николай Васильевич Гоголь?):

                Первый (выходит в плаще – на закате солнца). ...И я глянул на Рим в час захождения солнца, и передо мною в сияющей панораме предстал  вечный город.
                Вот он, вот он, выходит плоский купол Пантеона, а там за ним далее поля превращаются в пламя подобно небу.
                О, Рим!
                Солнце опускается ниже к земле. Живее и ближе становится город, темней чернеют пинны, готов погаснуть небесный воздух.
                О, Рим!
                И вот вечер в тебе устанавливает свой тёмный образ. И над развалинами огнистыми  фонтанами поднимаются светящиеся мухи, и неуклюжее крылатое насекомое, несующееся стоймя, как человек, ударяется без толку мне в очи.
                О, ночь, о, ночь! Небесное пространство! Луна, красавица моя старинная, моя верная любовница, что глядишь на меня  с такой думою? Зачем так любовно и умильно нежишь меня в час, когда Рим полон благоуханием роз и тех цветов, название которых я позабыл. Я зажигаю лампу, при свете которой писали древние консулы, но мне чудится, что это фонарь и будочник, покрывшись рогожей , лишь только ночь упадёт на камни и улицы, карабкается  на лестницу, чтобы зажечь его.
                Ах, дальше, дальше от фонаря! И скорее, сколько можно скорее проходите  мимо. Это счастье ещё, если отделаетесь тем, что он зальёт щегольской сюртук ваш вонючим своим маслом.
                И он, и всё вокруг него дышит обманом! Он обманывает меня, это не Via Felice, я вижу Невский проспект.  Ты, проспект, тоже лжёшь во
(без промежутка)

всякое время! Но более всего тогда, когда сгущённой массой наляжет  на тебя ночь и отделит белые и палевые стены домов, когда весь город превратится в гром и блеск, мириады карет повалят с мостов, форейторы закричат и запрыгают и сам демон  зажжёт лампы, чтобы показать всё не в настоящем виде!
                А это – впервые в этой пьесе – о Чичикове:
               
               А ты, мой странный герой!  Долго ли ещё суждено мне, закутавшись плащом своим, бежать за тобою туда, куда вздумается тебе. Ты -- мой полный хозяин!..

                Послышались звуки гитар, и голос запел.

…И ведь увернулся из-под уголовного суда! Но уже ни капитала, ни разных  заграничных вещиц, ничего не осталось ему. Удержалось у него тысчонок десять, да дюжины две голландских рубашек, да небольшая бричка, да два крепостных человека: кучер Селифан  и лакей Петрушка. Вот в каком
положении очутился герой наш… и съёжился он, и опустился в грязь и низменную жизнь. (Пауза.)      
…В ожидании лучшего, принуждён он был заняться званием поверенного, плохо уважаемым мелкою приказною тварью и даже самими доверителями. Из поручений  досталось ему, между прочим, одно: похлопотать о заложении в опекунский совет нескольких  сот крестьян…
(Скрывается.)
                …сам Булгаков, -- пишет О. Михайлов, -- сообщал Попову лишь о промежуточном этапе работы над пьесой. Письмо датировано19 мая, а премьера состоялась лишь пятью месяцами позже. В итоге произошли понятные изменения: Булгаков и Станиславский шли навстречу друг другу, причём дело не всегда кончалось миром. Но компромисс  всё же был найден.
                << Несколько строк из IX главы, -- замечает О. Михайлов, -- оброненная чиновником  фраза («Да ведь они (души – В. К.) по ревизской сказке числятся? – сказал секретарь. «Числятся», -- отвечал Чичиков. «Ну, так чего же вы оробели? – сказал секретарь. – Один умер, другой родится, а всё в дело годится») развернулись в картину
(без промежутка)
Пролога, стали завязкой. >>. 
                А я хочу вернуться – опять – к Олегу Михайлову, который, в свою очередь, (без промежутка)
цитирует Лидию Яновскую отмечавшую, по замечанию Михайлова  «и новаторство пьесы, и её верность классическому варианту (т. е. Гоголю  -- В. К.). Как пишет она, << то, что предложил Булгаков, действительно не было инсценировкой. На материале гоголевских «Мёртвых душ» -- на материале первого тома главным образом – Булгаков построил великолепную сатирическую комедию с тугим, прекрасно развивающимся сюжетом, с сценически ярко очерченными действующими лицами, с блестящим, то и дело вызывающим в зрительном  зале смех диалогом…
                Я  приведу  целиком картину третью – визит Чичикова к Маниловым – вот он...
                У Манилова. В дверях. На Маниловой капот шёлковый, по оригинальному определению Гоголя, «бледного» цвета.

Манилова. Вы ничего не кушали.
Чичиков. Покорнейше, покорнейше благодарю, я
(без промежутка)
совершенно сыт.
Манилов. Позвольте вас препроводить в гостиную.
Чичиков. Почтеннейший друг, мне необходимо с вами поболтать об одном очень нужном деле.
Манилов. В таком случае позвольте мне вас попросить в мой кабинет.

                Манилова уходит.

Чичиков. Сделайте милость, не беспокойтесь так для меня, я пройду после.
Манилов. Нет, Павел Иванович, нет, вы гость.
Чичиков. Не затрудняйтесь, пожалуйста, проходите.
Манилов. Нет, уж извините, не допущу пройти позади такому образованному гостю.
Чичиков. Почему же образованному? Пожалуйста, проходите.
Манилов. Ну. да уж извольте проходить вы.
Чичиков. Да отчего ж?
Манилов.Ну, да уж оттого!

                Входят в кабинет.

Вот мой уголок.
Чичиков. Приятная комнатка.
Манилов. Позвольте вас попросить расположиться в этих креслах.
Чичиков. Позвольте, я сяду на стуле.
           Манилов. Позвольте вам этого не позволить.  (Усаживает.) Позвольте мне вас попотчевать трубочкою.
            Чичиков. Нет, не курю. Говорят, трубка сушит.
               Манилов. Позвольте мне вам заметить…
                Чичиков. Позвольте прежде одну просьбу. (Оглядывается.)
                Манилов оглядывается.
Я хотел бы купить крестьян.
                Манилов. Но позвольте спросить вас, как желаете вы купить крестьян  – с землёю или просто на вывод, то есть без земли?
                Чичиков. Нет, я не то чтобы совешенно крестьян…
Я желаю иметь мёртвых…
                Первый появляется.
                Манилов. Как-с? Извините, я несколько туг на ухо,  мне послышалось престранное слово?..
                Чичиков. Я полагаю приобрести мёртвых, которые, впрочем, значились бы по ревизии как живые.
                Манилов уронил трубку. Пауза.
Итак, я желал бы знать, можете ли вы мне таковых, не живых в действительности,  но живых относительно законной формы, передать, уступить… (Пауза.) Мне кажется, вы затрудняетесь?
                Манилов. Я? Нет. Я не то… Но не могу постичь. Извините… Я, конечно, не мог получить такого блестящего образования, какое, так сказать, видно во всяком  вашем движении… Может быть, здесь скрыто другое? Может быть, вы изволили выразиться так для красоты слога?
              Чичиков. Нет, я разумею предмет таков, как есть, то есть те души, которые  точно уже умерли. (Пауза.) Итак, если нет препятствий, то, с богом, можно бы приступить к совершению купчей крепости.
                Манилов. Как, на мёртвую душу купчую?!
                Чичиков. А, нет! Мы напишем, что они
живы, так как стоит в ревизской сказке. Я привык ни в чём не отступать от гражданских законов. Я немею перед законом. (Пауза.) Может быть, вы имеете какие-нибудь сомнения?
                Манилов. О, помилуйте, ничуть.  Я не насчёт того говорю, чтобы иметь какое-нибудь, то есть, предосуждение о вас! Но позвольте доложить, не будет ли это предприятие, или, чтобы ещё более, так сказать, выразиться – негоция, -- так не будет ли эта негоция не соответствующею гражданским  постановлениям и дальнейшим видам России?

             Чичиков. О, никак! Казна получит даже выгоду, ибо получит законные пошлины.
           Манилов. Так вы полагаете?..
           Чичиков. Я полагаю, что это будет хорошо.
          Манилов. А если хорошо, это другое дело. Я против этого ничего.
       Чичиков. Теперь остаётся условиться в цене.
          Манилов. Как в цене? Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые, в некотором роде, окончили своё существование! Если уж пришло  этакое, так сказать,
фантастическое желание, я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя. 
              Чичиков. Почтеннейший друг, о! (Жмёт руку Манилову.)
                Манилов (потрясён). Помилуйте, это сущее ничего, а умершие души, в некотором роде, -- совершенная дрянь.
               Чичиков. Очень не дрянь. Если бы вы знали какую услугу оказали сей, по-видимому, дрянью человеку без племени и без роду. Да и действительно, чего не потерпел я! Как барка какая-нибудь среди свирепых волн… (Внезапно.) Не худо бы купчую совершить поскорее. Вы уж, пожалуйста, сделайте подробный реестрик всех поимённо. И не худо было бы, если бы вы сами понаведались в город.
                Манилов. О, будьте уверены. Я с вами расстаюсь не долее как на два дни.
                Чичиков берёт шляпу.
                Манилов. Как, вы уже хотите ехать? Лизанька, Павел Иванович оставляет нас.
                Манилова (входя). Потому что мы надоели
(без промежутка)
Павлу Ивановичу.
                Чичиков. Здесь, здесь, вот где, да, здесь, в сердце, пребудет приятность времени, проведённого с вами! Прощайте, сударыня. Прощайте, почтеннейший друг. Не
позабудьте просьбы.
                Манилов. Право, останьтесь, Павел Иванович. Посмотрите, какие тучи.
                Чичиков. Это маленькие тучки.
                Манилов. Да знаете ли вы дорогу к Собакевичу?
                Чичиков. Об этом хочу спросить вас.
                Манилов. Позвольте, я сейчас расскажу вашему кучеру.
                Чичиков. Селифан!
                Селифан  (с кнутом, входя).  Чего изволите?
                Манилов. Дело, любезнейший, вот какое…  Нужно пропустить два поворота и поворотить на третий.
                Селифан. Потрафим,ваше благородие. (Выходит.)
                Чичиков и Манилов обнимаются. Чичиков исчезает. Пауза.
                Манилов (один). Не пошутил ли он?! Не спятил ли с ума невзначай! А?.. Нет, глаза были совершенно ясны!..
                Первый. …не было в них  дикого беспокойного огня, какой бегает в глазах сумасшедшего человека; всё было прилично и в порядке.  (Смеётся.) Как ни придумывал Манилов, как ему быть, но ничего не мог придумать!..
                Манилов. Мёрт –вые?!..

                Занавес.

                Да, есть и такая особенность в «Мёртвых душах» Булгакова: Первый (который  говорит от Автора) часто комментирует сказанное другими героями и лирические отступления  говорит. Напр., после сцены с Маниловым – уже после занавеса он произносит такой текст: 

                Первый (появляется).  ...и опять по обеим сторонам пути  пошли писать вёрсты


, колодцы, обозы, серые деревни с самоварами, бабами  и бойким бородатым хозяином, бегущим из постоялого двора с овсом в руке, пешеход в протёртых лаптях, плетущийся за восемьсот вёрст, поля неоглядные и по ту сторону и по другую, помещичьи рыдваны, зелёные, жёлтые и свежеразрытые  чёрные полосы, мелькающие по степям, затянутая  вдали песня,  сосновые верхушки в тумане, пропадающий далече колокольный звон, вороны как мухи и горизонт без конца… Русь! Русь! Вижу тебя, из моего чудного, прекрасного далека тебя вижу: бедно, разбросанно и неприютно в тебе; открыто – пустынно и ровно всё в тебе; как точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора. Но какая же непостижимая, тайная  сила влечёт к тебе? Почему слышится и раздаётся немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся  по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовёт, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! Чего же ты хочешь от меня?   
               
                << Визиты Чичикова к помещикам, -- пишет О. Михайлов, -- возникавшие один за другим у Гоголя стихийно:  Манилов – Коробочка – Ноздрёв – Собакевич – Плюшкин (« Нельзя ставить «Мёртвые души» без ревизии, -- говорил Булгаков. – Нельзя смотреть пять дуэтных
сцен подряд», на театральной сцене это будет «одно и то же»), драматург перестроил. И вот мы уже видим, как растёт напористость и ловкость героя. Осторожный в первой покупке у Манилова, ободрённый откровенным торгашеством у Собакевича, он наглеет и проявляет незаурядную настойчивость в покупке душ у Плюшкина, неудача с Ноздрёвым не обескураживает его, и с Коробочкой он настойчив, решителен и весьма бесцеремонен. И одновременно назревает опасность… А всё вместе создаёт то, что Булгаков назвал «нарастанием сценического действия».   
                Кстати, Первый  (по-видимому, Автор) даже порою вмешивается в ход событий. Напр. – Чичиков у Собакевича. Они оба торгуются – Собакевич хочет продать мёртвые души подороже, а Чичиков хочет купить подешевле.
                И вот Первый говорит, как будто
(без промежутка)
обращаясь к Чичикову:
                Первый. …Ну, уж чёрт его побери! По полтине ему прибавь, собаке, на орехи.
                Чичиков. По полтине прибавлю.
                Ещё что интересно в этом торге Собакевича с Маниловым: Собакевич, дабы оправдать ту цену (высокую цену!), которую он заламывает за мёртвых крестьян, начинает говорить о достоинствах мёртвых, как будто они до сих пор живы. Я прочитаю вам отрывок из  картины 4-й – «У Собакевича», где как раз то, о чём я вам только что говорил:
                Собакевич.  Да чего вы скупитесь? Другой мошенник обманет вас, продаст вам дрянь, а не души; а у меня, что ядрёный орех, все на отбор: не мастеровой, так иной какой-нибудь здоровый мужик. Вы рассмотрите: вот, например,  каретник Михеев… Сам обобъёт и лаком покроет. Дело смыслит и хмельного не берёт.
                Чичиков. Позвольте!..
                Собакевич. А Пробка Степан – плотник! Я голову прозакладаю, если вы где сыщете
 такого мужика.  Служи он в гвардии, ему бы  бог знает что дали. Трёх аршин  с вершком росту! Трезвости примерной!
                Чичиков. Позвольте!!
                Собакевич. Милушкин, кирпичник! Мог поставить печь в каком угодно доме! Максим Телятников, сапожник! Что шилом кольнёт, то и сапоги, что сапоги ---  то и спасибо! И хоть бы в рот хмельного! А Еремей Сорокоплёхин!  В Москве торговал! Одного оброку приносил  по пятисот рублей!
                Чичиков.  Но позвольте! Зачем же вы перечисляете все их качества?! Ведь это же всё  народ мёртвый!
                Собакевич (одумавшись). Да, конечно, мёртвые… (Пауза.)  Впрочем, и то сказать, что из этих людей, которые числятся теперь живущими…
                Чичиков. Да всё же они существуют, а это ведь мечта.
                Собакевич. Ну, нет, не мечта. Я вам доложу, каков был Михеев, так вы таких людей не сыщете. Нашли мечту!
                После этого диалога торг продолжается.
                Наконец-то Чичиков и  Собакевич сошлись в цене, и через некоторое время  Чичиков собирается уезжать.
                А  Первый говорит о Собакевиче (как бы  подводя итог этому торгу):
                Первый. …Кулак, кулак, да ещё и бестия в придачу!.., после чего – занавес.
                Картина пятая (Чичиков – у Плюшкина) начинается  с текста, который произносит Первый (думаю – ещё одно лирическое отступление самого Гоголя):
                Первый. … Прежде, давно, в лета моей юности, мне было весело подъезжать в первый раз к незнакомому месту: всё равно, была ли то деревушка, бедный уездный городишко, село ли, слободка, -- любопытного много открывал в нём детский любопытный взгляд. Всё останавливало меня и поражало. Заманчиво мелькало мне издали сквозь древесную зелень красная крыша и белые трубы помещичьего дома, и я ждал нетерпеливо, пока разойдутся в обе стороны  заступившие его сады и он покажется весь со своею , тогда, увы! – вовсе не пошлою наружностью… Теперь равнодушно подъезжаю ко всякой незнакомой деревне и равнодушно гляжу на её пошлую наружность; моему охлаждённому взору неприютно, мне не смешно, и то, что пробудило бы в прежние годы живое движение в лице, смех и немолчные речи, то скользит теперь мимо, и безучастное молчание хранят мои недвижные уста. О, моя юность! О, моя свежесть!
                Даже из вступительной  ремарки   картины  пятой  ясно, что Чичиков попал в имение скряги:
«У Плюшкина. Запущенный сад. Гнилые колонны. Терраса, набитая хламом. Закат».
               
               
                Когда Чичиков впервые видит Плюшкина, он принимает его за нищенски одетую старуху. И это вполне понятно: Плюшкин ведь скряга!
                Первый. …если бы Чичиков встретил его у церковных дверей, то, вероятно, дал бы ему медный грош. Но перед ним стоял не нищий, перед ним стоял помещик.
                И торг с Плюшкиным идёт совсем иначе, чем с Собакевичем. Для Плюшкина каждый грош прибавленный важен – это даже и торг не напоминает. Почти в конце этой картины  Первый говорит:
                Первый. И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек? Мог так измениться? И всё это похоже на правду? Всё похоже. Ужасно может измениться человек! И не один пламенный юноша отскочил бы с ужасом, если бы кто показал ему его портрет в старости. Спешите же, спешите, выходя в суровое мужество, уносите с собой  человеческие движения. Идёт, идёт она, нерасцепимыми  когтями   вас объемлет. Она как  гром, как могила, ничего не отдаёт назад! Но на могиле хоть пишется «здесь погребён человек». Но ничего не прочтёшь в бесчувственных морщинах бесчеловечной старости! 
                Какой разговор ведут Чичиков и Плюшкин?
                Чичиков начал издалека (с Собакевичем, напр., он сразу заговорил о деле).
                . Чичиков. Наслышась об экономии и редком управлении имениями, почёл  за долг познакомиться и принести личное своё почтение…
                Плюшкин. А побрал чёрт бы тебя с твоим почтением. Прошу покорнейше садиться. (Пауза.)  Я давненько не вижу гостей, да, признаться
(без промежутка)
сказать, в них мало вижу проку. Завели пренеприличный обычай ездить друг к другу, а в хозяйстве-то упущения, да и лошадей их корми сеном. Я давно уже отобедал, а кухня у меня низкая, прескверная, и труба-то давно развалилась, начнёшь топить – пожару ещё наделаешь!
                Первый. …Вон оно как!
                Чичиков. Вон оно как.
                Плюшкин. И такой скверный анекдот: сена хоть бы клок в целом хозяйстве. Да и как прибережёшь его? Землишка маленькая, мужик ленив… того и гляди, пойдёшь на старости лет по миру…
                Чичиков.  «Мне, однако ж, сказывали, что у вас более тысячи душ.
                Плюшкин. А кто это сказывал? А вы бы, батюшка, наплевали тому, который это сказывал! Он, пересмешник, видно хотел пошутить над вами. Последние три года проклятая горячка выморила у меня здоровый куш мужиков.
                Чичиков. Скажите! И много
(без промежутка)
выморила?
                Плюшкин. До ста двадцати наберётся.
                А Чичикову того и надо!!
                Чичиков. Вправду, целых сто двадцать?
                Плюшкин. Стар я, батюшка, чтобы лгать. Седьмой десяток живу.
                Чичиков. Соболезную я, почтеннейший, соболезную.
                Плюшкин. Да ведь соболезнование в карман не положишь. Вот  возле меня живёт капитан, чёрт знает откуда взялся, говорит – родственник. «Дядюшка, дядюшка», -- и в руку целует. А я ему  такой же дядюшка, как он мне дедушка. И как начнёт соболезновать, вой  такой подымет, что уши береги. Верно, спустил денежки, служа в офицерах, так вот он теперь  и  соболезнует.
                Чичиков. Моё соболезнование совсем не такого рода, как капитанское. Я готов  принять на себя обязанность платить подати за всех  умерших крестьян.

                Сначала Плюшкин ошеломлён («отшатываясь» -- говорит Булгаков). Потом начинает слёзно благодарит своего, как он считает – благодетеля. А «благодетель»  лжёт Плюшкину – на слова этого скупердяя «Ведь это как же? Ведь это вам самим-то в убыток» он беззастенчиво отвечает: «Для  удовольствия вашего готов и на убыток.»
                Затем они оба говорят о надобности совершить купчую крепость на мёртвых крестьян. Для этого надо ехать в город. Но Плюшкин  ехать в город отказывается. Тогда Чичиков берёт это на себя.  Но необходимо написать письмо какому-нибудь знакомому  Плюшкина,  живущему в городе, чтоб просить его о помощи в совершении купчей. Плюшкин с трудом вспоминает одного такого знакомого, и по совету Чичикова  собирается написать ему письмо, а Чичиков письмо передаст.
                Плюшкин.    <…>
……………………………………………………………………
      ( о своём хорошем знакомом в городе – В. К.:)
В школе были приятели… (Вспоминает.)  А потом я был
 

женат…  Соседи заезжали… сад, мой сад… (Тоскливо оглядывается.)
                Первый. …всю ночь сиял убранный огнями и громом музыки оглашенный сад…
                Плюшкин. Приветливая и говорливая хозяйка… Все окна в доме были открыты… Но добрая хозяйка  умерла, и стало пустее.
                Чичиков. Стало пустее….
                Первый. …одинокая жизнь дала сытную пищу скупости, которая, как известно, имеет волчий голод и чем более пожирает, тем становится ненасытнее.
                Плюшкин. На дочь я не мог положится… Да разве я не прав? Убежала с штаб – ротмистром  бог весть какого полка!..
                Первый. …Скряга, что же послал ей на дорогу?..
                Плюшкин. Проклятие… И очутился я, старик, один и сторожем и хранителем…
                Первый. …О, озарённая светом вечерним ветвь, лишённая  зелени!
                Чичиков  (хмуро). А дочь?
                Плюшкин. Приехала. С двумя малютками, и привезла мне  кулич к чаю и новый халат. (Щеголяет в своих лохмотьях.) Я её простил, я простил, но ничего не дал дочери. С тем и уехала  Александра Степановна…
                Первый. …О, бледное отражение чувства,  Но лицо скряги вслед за мгновенно скользнувшим на нём чувством стало ещё бесчувственнее и пошлее.
                Но нужно же найти бумагу – письмо городскому знакомому пока не написано!
                Плюшкин. Лежала на столе четвёртка чистой бумаги, да не знаю, куда запропастилась, люди у меня такие негодные. Мавра! Мавра!
                Мавра появляется, оборванна, грязна.
Куда ты дела, разбойница, бумагу?
                Мавра. Ей-богу, барин, не видывала, опричь небольшого лоскутка, которым изволили  прикрыть рюмку.
                Плюшкин. А я вот по глазам вижу, что      (без промежутка)
подтибрила.
                Мавра. Да на что ж бы я подтибрила? Ведь мне проку с ней никакого:  я грамоте  не знаю.
                Плюшкин. Врёшь, ты снесла пономарёнку;  он  маракует,  так ты ему и снесла.
                Мавра.  Пономарёнок…  Пономарёнок… Не видал он вашего лоскутка.
                Плюшкин. Вот погоди-ко: на Страшном суде черти припекут Тебя за это железными рогатками.
                Мавра. Да за что же припекут, коли я не брала и в руки четвёртки.  Уж скорей другой какой бабьей слабостью, а воровством меня  ещё никто не попрекал.
                Плюшкин. А вот черти-то тебя и припекут. Скажут: »А вот тебя,  мошенница,  за то, что барина-то обманывала!» Да горячими-то тебя и припекут.
                Мавра. А я скажу: «Не за что! Ей-богу, не за что! Не брала я». Да вон она лежит. Всегда понапраслиной  попрекаете. (Уходит.)
              Плюшкин.Экая занозистая. Ей скажи только
(без промежутка)
слово, а она уж в ответ десяток… (Пишет.)
                Итак, сверх удачный визит Чичикова к Плюшкину. Потому что и мёртвых душ купил, и по  предложению Плюшкина – купил у него ещё и беглых душ – по дешёвке.
Этот скряга объяснил Чичикову, почему крестьяне бегают от него.
                Чичиков. А сколько их (крестьян беглых – В. К.) будет числом?
                Плюшкин. Да десятков до семи наберётся… (Подаёт список.)  Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завёл привычку трескать, а у меня есть и самому нечего.
                И заканчивается эта картина тем, что Первый  говорит с осуждением о Плюшкине:
                Первый. И погребут его, к неописанной радости зятя и дочери, а может быть, и капитана, приписавшегося ему в родню. 
                После Плюшкина Чичиков поехал к Ноздрёву. И тут он потерпел неудачу: чуть до драки дело не дошло – такой уж человек Ноздрёв. Я
(без промежутка)
уже цитировал Олега Михайлова – он говорит (я сейчас не цитирую, а пересказываю содержание его слов), что неудача с Ноздрёвым не обескуражила Чичикова. Так что именно было у него с Ноздрёвым? Ноздрёв, узнав, что именно нужно Чичикову, стал требовать, чтоб тот ему сказал, зачем ему нужны мёртвые души. Скажи да скажи, а не то не получишь то что хочешь – примерно так говорит Ноздрёв Чичикову. Чичиков сначала отказывается говорить, а потом всё-таки сказал. Сначала – не всю правду:
                Чичиков (тихо). Что бы такое сказать ему… Гм… (Громко.)  Мёртвые души мне нужны для приобретения весу в обществе…
                Ноздрёв. Врёшь, врёшь…
                Чичиков. Ну, так я ж тебе скажу прямее. Я задумал жениться; но нужно тебе знать, что отец и мать невесты – преамбициозные люди…
                На сей раз  Чичиков, кажется, сказал правду. У меня нет 100-процентной уверенности в этом, но думается мне, что это --  правда. Однако Ноздрёв по-прежнему не верит Чичикову – обвиняет его во лжи.
                Чичиков. Однако ж это обидно… Почему я непременно лгу?
                Надвигается туча. Видимо, будет гроза.
Ноздрёв.Ну да ведь я знаю тебя; ведь ты большой мошенник, позволь мне это тебе сказать по дружбе! Ежели бы я был твоим начальником, я бы тебя повесил на  первом дереве. Я говорю тебе это откровенно, не с тем, чтобы обидеть тебя, а просто по-дружески говорю.
                В общем, Ноздрёв отказывается подарить Чичикову умерших своих крестьян, отказывается даже продать. И ставит свои условия. Сначала он предлагает Чичикову купить у него жеребца, души, мол, дам в придачу. Потом – кобылу купи у меня – настаивает Ноздрёв.  Но Чичикову не нужны жеребец с кобылой – ему нужны только мёртвые души. А Ноздрёв вошёл в азарт – он предлагает Чичикову купить у него собак – я же не охотник – отвечает Чичиков. Затем Ноздрёв предлагает Чичикову купить у него шарманку. Когда Чичиков отказывается от всех предложений Ноздрёва, тот предлагает сыграть в карты. И если Чичиков выиграет – он получит все ноздрёвские мёртвые души и шарманку с бричкой впридачу. Но
(без промежутка)
Чичиков не играет в карты. Ноздрёв бранит его, и тот, обиженный, собирается уезжать. Но Ноздрёв предлагает Чичикову сыграть в шашки,в случае победы Чичикова, ему достанутся  мёртвые души, и Чичиков соглашается, потому что, как думает он – в шашки он играл когда-то недурно. Но вскоре выясняется, что Ноздрёв жульничает. И Чичиков наотрез отказывается играть с ним.
                Ноздрёв. А, так ты не можешь? А, так ты не можешь? Подлец! Когда увидел, что не твоя берёт, так не можешь? Сукина дочь! Бейте его!! (Бросается на Чичикова, тот взлетает на буфет.)
                Первый. …Бейте его!» -- закричал он таким же голосом, как во время великого приступа кричит своему взводу: «Ребята, вперёд!» -- какой-нибудь отчаянный поручик, когда всё пошло кругом в голове его!..
                Раздаётся удар грома.
                А Ноздрёв начинает Чичикова травить собаками, да ещё своих людей зовёт – на подмогу. В общем, с большим трудом Чичикову удалось вырваться на волю, а на улице, как нарочно, бушевала гроза…
                В картине седьмой Чичиков попадает к помещице  Коробочке. Мокрый, грязный (всё-таки гроза), он никак не может успокоиться.
                Чичиков в волнении и злобе сбрасывает фрак, надевает какую-то куртку.
                Первый. …зачем же заехал к нему? зачем же заговорил с ним о деле?! Поступил неосторожно как ребёнок, как дурак! Разве дело такого роду, чтобы быть вверену  Ноздрёву? Ноздрёв человек дрянь, Ноздрёв может прибавить, наврать, распустить чёрт знает что!..
                Чичиков. Просто дурак я! Дурак!
                Коробочка приказывет своей прислуге, чтоб повесила верхнюю одежду Чичикова – сушиться, она предлагает своему неожиданному гостю чаю, тот с благодарностью принимает предложение. Через некоторое время  и с ней он начинает разговор о деле. Спрашивает, умирали ли у неё крестьяне.
                Коробочка. Ох, батюшка, осьмнадцать человек.  И умер такой всё славный народ. Кузнец у меня сгорел…
                Чичиков. Разве у вас был пожар, матушка?

                Коробочка. Бог приберёг. Сам сгорел, отец мой. Внутри у него как-то загорелось, чересчур выпил. Синий огонёк пошёл от него, истлел, истлел и почернел, как уголь. И теперь мне выехать не на чем. Некому лошадей подковать.
                Чичиков. На всё воля божья, матушка. Против мудрости божией  ничего нельзя сказать. Продайте-ка их мне, Настасья Петровна.
                Коробочка. Кого, батюшка?
                Чичиков. Да вот этих всех, что умерли.
                Коробочка. Да как же?  Я, право, в толк не возьму. Нешто хочешь ты их откапывать из земли?
                Чичиков. Э-э, матушка!.. Покупка будет значиться только на бумаге, а души будут прописаны как бы живые.
                Коробочка (перекрестясь). Да на что ж они тебе?!
                Чичиков. Это уж моё дело.
                Коробочка. Да ведь они же мёртвые.
                Гроза за сценой.
                Чичиков. Да кто ж говорит, что они живые! Я дам вам пятнадцать рублей  ассигнациями.
                Коробочка. Право, не знаю. Ведь я мёртвых никогда ещё не продавала.
                Чичиков. Ещё бы! (Пауза.)  Так что ж, матушка, по рукам, что ли?
                Коробочка.Право, отец мой, никогда ещё не случалось продавать мне покойников. Боюсь на первых порах, чтобы как-нибудь не понести убытку. Может быть, ты, отец мой, меня обманываешь, а они того… они больше как-нибудь стоят?
                Чичиков. Послушайте, матушка. Эк какие вы. Что ж они могут стоить? На что они нужны?
                Коробочка. Уж это точно, правда. Уж совсем ни на что не нужны. Да ведь меня только и останавливает, что они мёртвые. Лучше я маненько повременю,  авось понаедут купцы, да применюсь к ценам.
                Да, господа, Коробочка оказалась полной дурой: она вообразила, что мёртвые души –
тоже товар, хоть и необычный. Но она всё-таки старается держаться в рамках обычного, традиционного: предлагает Чичикову купить у неё пеньку. Но тому не нужна пенька, ему мёртвых душ подавай!! Кое-как (с огромным трудом!) Чичикову удалось уговорить старуху, он заплатил ей (как и обещал) пятнадцать рублей ассигнациями, он договорился с ней, что обратится в городе к одному её хорошему знакомому, чтобы тот мог помочь в совершении купчей крепости, и  уехал на своей вечной бричке. А Коробочку всё беспокоил вопрос – не продешевила ли она, продав мёртвых за пятнадцать рублей. И вслед за совершившийся куплей  – продажей – Гроза утихает (булгаковская ремарка).
                Коробочка  (долго крестится). Батюшки… Пятнадцать ассигнацией… В город надо ехать… Промахнулась, ох, промахнулась я, продала втридёшева. В город надо ехать… Узнать, почём ходят мёртвые души. Фетинья! Фетинья!
                Фетинья появилась.
Фетинья, вели закладывать… в город ехать… мёртвых стали покупать… Цену узнать нужно!..

                Картина восьмая (это уже третий акт) начинается так:
                Первый (в бальном костюме). Покупки Чичикова сделались  предметом разговоров. В городе пошли толки, мнения, рассуждения о том, выгодно ли покупать на вывод крестьян (т. е. все, у кого он покупал, ещё думают, что речь идёт о покупке живых крестьян – В. К.). И все эти толки произвели самые благоприятные следствия, именно:  пронеслись слухи, что Чичиков не более, не менее как миллионщик! Жители города так полюбили его, что он не видел средств, как вырваться из города. Словом, Чичиков был носим, как говорится, на руках.
                В одном слове: миллионщик – заключается что-то такое, которое действует на всех. Миллионщик может видеть подлость бескорыстную, чистую подлость, не основанную ни на каких расчётах. Многие очень хорошо знают, что ничего не получат от него, но непременно хоть забегут вперёд, хоть засмеются, хоть снимут шляпу.
                Чичиков приглашён на бал к губернатору. Слух пошёл о том,  что он миллионщик, и многие были рады видеть его на балу.  Те, которых можно назвать сливками этого общества (полицеймейстер, председатель, прокурор, почтмейстер и другие думают, что он купил крестьян на вывод (поскольку без земли), а он ещё и соврал, что его имение в Херсонской губернии) и четверо названных мною кричат «Виват и ура» новоиспечённому херсонскому помещику. Одна из влиятельных женщин этого губернского общества – Анна Григорьевна – даже предложила  женить Чичикова:
                Анна Григорьевна. Мы вас женим. Иван Григорьевич, женим его?
                Председатель. Женим,  женим…               
                Почтмейстер. Уж как вы ни упирайтесь, а мы вас женим, женим, женим…
                Полицеймейстер. Нет, батюшка, попали сюда, так не жалуйтесь!
                Софья Ивановна. Мы шутить не любим!
                Чичиков. Что ж, зачем упираться руками и ногами… Женитьба ещё не такая вещь. Была б невеста…
                Полицеймейстер. Будет невеста, как не быть.
                И Софья Ивановна с Анной Григорьевной говорят  вместе: «Будет, будет, как не быть.».
                Чичиков. А коли будет…
                Полицеймейстер. Браво, остаётся!
                Почтмейстер. Виват, ура, Павел Иванович!
                Итак, обыватели губернского города готовы уже женить Чичикова. А он не чает, как из этого города выбраться.
                И тут появляется Ноздрёв со своим зятем Мижуевым (к несчастью Чичикова появляется). И выдаёт Чичикова. «Что, много наторговал мёртвых?» -- спрашивает он у Чичкова. Под общее молчание он говорит губернатору: «Ведь вы не знаете, ваше превосходительство, он торгует мёртвыми душами!
                Гробовое молчание, и в лице меняются двое: Чичиков и Собакевич.
                Собакевич тоже здесь и хвалится перед высокопоставленными особами тем, как много

 славного народу он продал Чичикову. И ведь Собакевичу поверили! Но пришёл  Ноздрёв и смешал все карты!!  А Ноздрёв продолжает: «Послушай,  Чичиков, вот мы все здесь твои друзья. Вот его превосходительство здесь… Я б тебя повесил, ей-богу, повесил… Поверите, ваше превосходительство, как он мне сказал: продай мёртвых душ, -- я так лопнул со смеху!»
                Дальше Ноздрёв, в своём стиле говорит чепуху, а потом лезет к Чичикову целоваться.
                Чичиков приподымается с искажённым лицом, ударяет Ноздрёва в грудь. Тот отлетает.   
                И после того, как Ноздрёв обнял и поцеловал губернаторскую дочку, вомущённый губернатор приказывает вывести этого дебошира вон.
                Слуги начинают выводить Ноздрёва и Мижуева. Гул.
                Ноздрёва вывели, но своё чёрное дело он сделал.  Чичиков пытается бежать с бала – он пробирается к выходу. И тут как нарочно появляется Коробочка .
                Коробочка. Почём ходят мёртвые
души, -- вопрошает она неизвестно кого.
                Молчание. Место Чичикова пусто.
                Картина девятая. И снова – Первый. 
                Первый. Выдумали балы!  Чёрт бы их побрал и тех, кто выдумал. На три часа сойдутся вместе, а на три года пойдёт  потом сплетней! Чему сдуру обрадовались?! В губернии неурожаи, дороговизна, так вот они за балы! Эка штука, разрядились в бабьи тряпки! Иная навертела на себя тысячу рублей. А ведь на счёт же крестьянских оброков или, что ещё хуже, на счёт совести нашего брата. Ведь известно, зачем берёшь взятку и покривишь душой: для того, чтобы жене достать на шаль или на разные роброны, провал их возьми, как их называют!  Кричат: «Бал! Бал! Весёлость!» Взрослый совершеннолетний вдруг выскочит весь в чёрном, общипанный, обтянутый, как чёртик, и начнёт месить ногами! В губернии  голод, а они – балы!
                Нет, право, после всякого бала точно как будто какой грех сделал; и вспомнить о нём не хочется. Ну что из него выжмешь, из этого бала? Ну ести бы какой-нибудь писатель  вздумал описывать эту сцену так,  как она есть? Ну, и в книге, и там была бы она так же бестолкова,  как и в натуре. Плюнешь, да и  книгу потом закроешь!
                Но Ноздрёв. Ноздрёв! Но какая же дрянь! Какая бестия! Теперь наврут, прибавят, распустят чёрт знает что! Выйдут такие сплетни! Дурак, дурак, дурак я! Чтоб чёрт побрал его… И, кажется,  болен я, простуда, флюс… И вдруг прекратится, боже сохрани, моя жизнь…
                И когда глядела ему в окна слепая ночь и пересвистывались отдалённые петухи,  готовились события, которые увеличат неприятность положения моего героя.
                Поутру весь город заговорил про мёртвые души и губернаторскую дочку. Про Чичикова и про мёртвые души. Про губернаторскую дочку и Чичикова. Про Ноздрёва и мёртвые души и про Коробочку. Вдруг всё, что ни есть, поднялось. Началась в головах кутерьма, сутолока. Мёртвые души. Чёрт его знает, что это значит, но в них заключено что-то, однако ж, весьма скверное, нехорошее. Что такое мёртвые души?!, 
                Анна Григорьевна в разговоре с


 Софьей Ивановной высказывает такое – нелепейшее – предположение – что мёртвые души выдуманы Чичиковым для прикрытия, что он (Чичиков) хочет увезти губернаторскую дочку.
                В губернском городе делается чёрт знает что – в центре внимания  обывателей Чичиков и мёртвые души.
                Из книги О. Михайлова:
                << Гротескно и остро решённая «Камеральная картина» стала кульминацией  пьесы. Слово «камерально» -- гоголевское слово, Гоголь поясняет его как «сообща, собравшись всем, как в английском парламенте». Но такой сценической остроты и движения у Гоголя здесь нет, и фантасмагорическое появление фельдъегеря, представляющегося как капитан Копейкин, принадлежит Булгакову. Итак, четверо влиятельных жителей этого города – Председатель, Полицеймейстер, Почтмейстер и Прокурор  решили собраться вчетвером «и решить вкупе, что такое Чичиков» (по словам Председателя).
                Колокольчик.
                Голос Андрюшки за сценой: «Не приказано принимать».
               Голос Чичикова:  «Как, что ты? Видно, не узнал меня?» Ты всмотрись хорошенько в лицо». Чиновники затихают. Попугай неожиданно: «Ноздрёв».
                Полицеймейстер. Чш… (Бросается к попугаю, накрывает его платком.) 
                Голос Анрюшки: «Как не узнать. Ведь я вас не впервой вижу
                Да вас-то и не велено пускать.»
    Голос Чичикова: «Вот тебе на. Отчего? Почему?»
                Голос Андрюшки: «Такой приказ».
                Голос Чичикова: «Непонятно».
                Слышно, как грохнула  дверь. Пауза.
 Полицеймейстер  (шёпотом). Ушёл!

                А теперь – Акт четвёртый.  Картина десятая – Камеральная сцена.

                Вечер. Кабинет Полицеймейстера. В стороне приготовлена закуска. На стене портрет шефа особого карпуса жандармов графа А. Х. Бенкендорфа.
                Полицеймейстер (Квартальному). Придёт?
                Квартальный. Был очень рассержен, отправил меня к чёрту. Но когда прочитал в записке, что будут карты, смягчился. Придёт.
                Стук. Входят Председатель, Прокурор и Почтмейстер. Жандармский полковник сидит в отдалении.
                Полицеймейстер. Ну, господа, в собственных бумагах его порыться не мог. Из комнаты не выходит, чем-то заболел. Полощет горло молоком с фигой. Придётся расспросить  людей. (В дверь.) Эй!
         Входит Селифан, с кнутом, снимает шапку.
Ну, любезный, рассказывай про барина.
              Селифан. Барин как барин.
               Полицеймейстер. С кем водился?
             Селифан. Водился с людьми хорошими, с господином Перекроевым…
            Полицеймейстер. Где служил?
         Селифан. Он сполнял службу государскую, сколесский советник. Был в таможне, при казённых постройках…
                Полицеймейстер. Каких именно?
                Пауза.
            Ну, ладно.
              Селифан. Лошади три. Одна куплена три
года назад тому. Серая выменяна на серую. Третья – Чубарый – тоже куплена.
                Полицеймейстер.  Сам-то Чичиков действительно называется Павел Иванович?
                Селифан. Павел Иванович. Гнедой – почтенный конь, он сполняет  свой долг. Я ему с охотой дам  лишнюю меру, потому что он почтенный конь.  И Заседатель тож хороший конь. Тпрр!.. Эй вы, други почтенные!..
                Полицеймейстер. Ты пьян как сапожник.
                Селифан. С приятелем поговорил, потому что с хорошим человеком можно поговорить, в том нет худого… и закусили вместе…
                Полицеймейстер. Вот я тебя как высеку, так ты у меня будешь знать, как говорить с хорошим человеком.
                Селифан (расстёгивая армяк). Как милости вашей будет завгодно, коли высечь, то и – высечь. Я ничуть не прочь от того.  Оно и нужно посечь, потому что мужик балуется. (Взмахивает кнутом.)
                Полицеймейстер (хмуро). Пошёл вон.
                Селифан (уходя). Тпрр… Балуй…
                Полицеймейстер  (выглянувшему в дверь Квартальному).  Петрушку.
                Петрушка  входит мертво пьяный.
                Прокурор. В нетрезвом  состоянии.
                Полицеймейстер  (с досадой). А, всегда таков.
(Петрушке.) Кроме сивухи, ничего в рот не брал? Хорош, очень хорош. Уж вот, можно сказать, удивил красотой Европу. Рассказывай про барина.
                Молчание. 
Председатель (Петрушке).С Перекроевым водился?
                Молчание.
Почтмейстер. Лошадей три?
                Молчание.
Пошёл вон, сукин сын.
                Петрушку уводят.
                Жандармский полковник (из угла).Нужно сделать несколько расспросов тем, у которых были куплены души.
                Полицеймейстер (Квартальному). Коробочку привезли? Попроси её сюда.
                Коробочка входит.
                Председатель. Скажите, пожалуйста, точно ли к вам в ночное время приезжал один человек, покушавшийся вас убить, если вы не отдадите каких-то душ?
                Коробочка. Возьмите моё положение… Пятнадцать рублей ассигнациями!.. Я вдова, я человек неопытный… Меня нетрудно обмануть в деле, в котором я, признаться, батюшка, ничего не знаю.
                Председатель. Да расскажите прежде пообстоятельнее, как это… Пистолеты при нём были?
                Коробочка.  Нет, батюшка, пистолетов я, оборони бог, не видала. Уж, батюшка, не оставьте. Поясните по крайней мере, чтобы я знала цену-то настоящую.
                Председатель. Какую цену, что за цена, матушка, какая цена?
                Коробочка. Да мёртвая-то душа почём
(без промежутка)


теперь ходит?
               Прокурор. О господи!..
              Полицеймейстер. Да она дура от роду или рехнулась!
             Коробочка. Что же пятнадцать рублей. Ведь я не знаю, может, они пятьдесят или больше…
             Жандармский полковник.  А покажите бумажку. (Грозно.)  По-ка-жи-те бумажку! (Осматривает бумажку.) Бумажка как бумажка.
             Коробочка. Да вы-то, батюшка, что ж вы-то не хотите мне сказать, почём ходит мёртвая душа?
                Председатель. Да помилуйте, что вы говорите! Где же видано, чтобы мёртвых продавали?!
               Коробочка. Нет, батюшка, да вы, право… Теперь я вижу, что вы сами покупщик.
              Председатель. Я председатель, матушка, здешней палаты!
              Коробочка. Нет, батюшка, вы это, уж того… Сами хотите меня обмануть… Да ведь вам же хуже, я б вам продала и птичьих перьев.
                Председатель. Матушка, говорю вам, что я председатель. Что ваши птичьи перья, не покупаю ничего!
                Коробочка. Да бог знает, может, вы и председатель, я не знаю… Нет, батюшка, я вижу, что вы и сами хотите купить.
                Председатель. Матушка, я вам советую полечиться. У вас тут недостаёт.
                Коробочку удаляют.
                Полицеймейстер. Фу, дубиноголовая старуха!
                Ноздрёв (входит). Ба… ба… ба… прокурор. Ну, а где губернские власти, там и закуска.  (Выпивает.) А где же карты?
                Полицеймейстер. Скажи, пожалуйста,  что за притча, в самом деле, эти мёртвые души? Верно ли, что Чичиков скупал мёртвых?
                Ноздрёв (выпив). Верно.
                Прокурор. Логики нет никакой.
                Председатель. К какому делу можно приткнуть мёртвых?

                Ноздрёв. Накупил на несколько тысяч. Да я и сам ему продал. потому что
не вижу причины, почему бы не продать. Ну вас, ей-богу! Где карты?
                Полицеймейстер. Позволь, потом. А зачем сюда вмешалась губернаторская дочка?
                Ноздрёв. А он подарить ей хотел их. (Выпивает.)
                Прокурор. Мёртвых?!
                Полицеймейстер. Андроны едут, сапоги всмятку…
                Прокурор. Не шпион ли Чичиков?  Не старается ли он что-нибудь разведать?
                Ноздрёв. Старается. Шпион.
                Прокурор. Шпион?
                Ноздрёв. Ещё в школе – ведь я с ним вместе учился – его называли фискалом. Мы его за это поизмяли так, что нужно было потом приставить к одним вискам двести сорок пиявок.
                Прокурор. Двести сорок?
                Ноздрёв. Сорок.
                Полицеймейстер. А не делатель ли он фальшивых бумажек?
                Ноздрёв. Делатель. (Выпивает.) Да, с этими бумажками  вот уж где смех был! Узнали однажды, что в его доме на два миллиона фальшивых ассигнаций. Ну, натурально, опечатали весь дом его. Приставили караул. На каждую дверь по два солдата. И Чичиков переменил их в одну ночь. На другой день снимают печати… все ассигнации настоящие.
                Полицеймейстер. Вот что, ты лучше скажи, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку?
                Ноздрёв (выпив). Да я сам помогал в этом деле. Да если бы не я, так и не вышло бы ничего.
                Жандармский полковник. Где было положено венчаться?
                Ноздрёв. В деревне Трухмачёвке… поп отец Сидор… за венчанье семьдесят пять рублей.
                Почтмейстер. Дорого.
                Ноздрёв. И то бы не согласился! Да я его припугнул. Перевенчал лабазника Михайлу на
(без промежутка)

 куме… Я ему и коляску свою даже уступил…  И переменные лошади мои…
                Полицеймейстер. Кому? Лабазнику? Попу?
                Ноздрёв. Да ну тебя! Ей-богу… Где карты? Зачем потревожили моё уединение? Чичикову.
                Прокурор. Страшно даже сказать… Но по городу распространился слух, что будто Чичиков… Наполеон.
                Ноздрёв. Без сомнения.
                Чиновники застывают.
            Прокурор. Но как же?
            Ноздрёв. Переодетый. (Выпивает.)
             Председатель. Но ты уж, кажется, пули начал лить…
                Ноздрёв. Пули?.. (Таинственно.)  Стоит, а на верёвке собаку держат.
                Прокурор. Кто?!
               Ноздрёв. Англичанин. Выпустили его англичане с острова Елены. Вот он и пробирается в Россию, будто бы Чичиков. Не-ет. А в самом деле он вовсе не Чичиков. (Пьянеет. Надевает треугольную шляпу Полицеймейстера.)
                Полицеймейстер. Чёрт знает что такое. Да ну, ей-богу. А ведь сдаёт на портрет Наполеона!
                Ноздрёв ложится.
Пьян.
                Пауза.
                Почтмейстер. А знаете ли, господа, кто это Чичиков?
                Все. А кто?!
                Почтмейстер. Это, господа, судырь мой, не кто другой, как капитан Копейкин…
                Председатель. Кто таков этот капитан Копейкин?
                Почтмейстер (зловеще). Так вы не знаете, кто таков капитан Копейкин?..
                Полицеймейстер. Не знаем!
                Почтмейстер. После кампании двенадцатого года, судырь мой, -- вместе с ранеными прислан был и капитан Копейкин.
 Пролётная голова, привередлив, как чёрт, забубёж такой!.. Под Красным ли или под Лейпцигом, только, можете себе вообразить, ему оторвало руку и ногу. Безногий чёрт, на воротнике жар-птица!..    
                Послышался стук деревянной ноги. Чиновники притихли.
…Куда делся капитан Копейкин, неизвестно,  но появилась в рязанских лесах  шайка разбойников, и атаман-то этой шайки был, судырь ты мой, не кто иной, как…
                Стук в дверь.
   Копейкин. Капитан Копейкин.
   Прокурор. А-а! (Падает и умирает.)
                Председатель и Почтмейстер выбегают.  Полицеймейстер (испуганно).  Что вам угодно?
      Копейкин. Фельдъегерского корпуса капитан Копейкин. Примите пакет, Из Санкт – Петербурга.(Кашляет и исчезает.)
       Полицеймейстер. Фельдъегерь! (Вскрывает и читает.) Поздравляю вас,  Илья Ильич, в губернию нашу назначен генерал – губернатор. Вот приедет на расхлёбку!
            Жандармский полковник. Алексей Иванович, Чичикова арестовать, как подозрительного  человека.
                Полицеймейстер. Батюшки, что с прокурором-то! Батюшки. Воды, кровь пустить!.. Да он, никак, умер!!.
                Ноздрёв (проснувшись). Я вам говорил!..
                Занавес.
                И снова –
                Первый. Побывав у прокурора, он (Чичиков – В. К.) пошёл к другим, но все или не приняли его, или приняли так странно, так растерялись и такая вышла бестолковщина изо всего, что он усомнился в здоровье их мозга. Как полусонный бродил он по городу, не будучи в состоянии решить, он ли сошел с ума, чиновники ли потеряли  голову,    или наяву заварилась дурь почище сна. Ну уж коли пошло на то, так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей.
                << А развязка?  -- пишет О. Михайлов. – «Мёртвые души» -- «эпическое течение  громадной реки», -- говорит Булгаков. Сцена же требует «конца». Где «конец» реки? «Куда» она течёт?
                Сценической развязки, как помнит читатель, в первом томе «Мёртвых душ» нет, Чичиков, наделавший столько шуму, поспешно бежит из губернского города …, и только погребальная процессия – хоронят прокурора – ненадолго задерживает его бричку…
                Булгаков воспользовался для развязки материалом так называемой «одной из последних глав» уцелевшими страницами второго тома «Мёртвых душ».  В этой главе Чичиков, неудачно подделавший трёхмильонное завещание, разоблачён, схвачен, ограблен и выпущен (ему пришлось заплатить 30000 за своё освобождение – В. К.). «Это был не прежний Чичиков, -- пишет Гоголь, -- это была какая-то развалина прежнего Чичикова. Можно было сравнить его внутреннее состояние души с разобранным строением, которое разобрано с тем, чтобы строить из него же новое, а новое ещё не начиналось, потоиу что не пришёл ещё от архитектора определённый план, и работники остались в недоумении.»>>.
                << Преодолев всё и вся, -- пишет опять-таки О. Михайлов, --«Мёртвые души» увидели свет рампы 28 ноября 1932 года, причём Булгаков не
(без промежутка)
только был автором пьесы – инсценировки, но и принял участие в качестве ассистента – режиссёра. В спектакле выступилосозвездие первоклассных актёров: И. М. Москвин (Ноздрёв), М. М. Тарханов (Собакевич), Л. М. Леонидов (Плюшкин), В. О. Топорков (Чичиков), М. П. Лилина (Коробочка), М. Н. Кедров (Манилов), В. Я. Станицын (Губернатор). «Мёртвые души» не сходили со сцены, пережив самого Мастера (т.е. Михаила Афанасьевича Булгакова – В. К.).
                Всё-таки в спектакле торжествовал, по непреклонному настоянию Станиславского, академический вариант поэмы.  Как вспоминает Любовь Евгеньевна, Булгаков  «очень огорчался и всё приговаривал: «Как жаль Рима! Где мой Рим?»>>.
                Кстати, Булгаков Римом начинает пьесу, Римом её он и заканчивает. Вот что говорит Первый в самом конце пьесы «Мёртвые души»:
                Первый. …О, жизнь… Сначала он (Чичиков – В. К.) не чувствовал ничего и поглядывал только назад, желая увериться, точно ли он выехал из города. И увидел, что город уже давно скрылся.  Ни кузниц, ни мельниц, ни всего того, что находится вокруг городов, не бвло видно. И даже белые верхушки каменных церквей давно ушли в землю. И город как будто не бывал в памяти, как будто проезжал  его давно, в детстве.
                Летят вёрсты,  летит с обеих сторон лес с тёмными строями  елей и сосен, с топорным стуком и вороньим криком; летит вся дорога невесть куда в пропадающую даль, и что-то страшное заключено в быстром мелькании, когда только небо над головой, да лёгкие тучи, да продирающийся месяц одни кажутся недвижны.
                О,дорога, дорога! Сколько раз, как погибающий и тонущий, я хватался за тебя и ты меня великодушно выносила и спасала. О, без тебя как тяжело мне было бороться с ничтожным грузом мелких страстей, идти об руку с моими ничтожными героями! Сколько раз хотел бы я  ударить в возвышенные струны и поклонников приковать к победной своей колеснице! Но нет! Но нет! Определён твой путь, поэт! Тебя назовут и низким, и ничтожным, и не будет к тебе участия современников. От тебя отнимут душу и сердце. Все качества твоих героев придадут тебе, и самый смех твой обрушится на тебя же. О, милый друг! Какие существуют сюжеты, пожалей обо мне! Быть может, потомки произнесут примирение моей тени.
                Зажигается лампа.
…И я глянул вокруг себя и, как прежде, увидел Рим в час захождения солнца.

                << А после премьеры, -- продолжает О. Михайлов, -- в квартире раздался звонок. Сказав по телефону несколько слов, Булгаков обратился  к жене: «С тобой хочет поговорить Константин Сергеевич.
                «Я замахала руками, отрицательно затрясла головой, -- вспоминает Любовь Евгеньевна, -- но ничего не поделаешь, пришлось подойти.
                -- Интересный  ли получился спектакль? – спросил  К[онстантин] C[ергеевич].
                Я ответила утвердительно, слегка покривив душой. Видно, необыкновенный старик почувствовал неладное. Он сказал:
                --  Да вы не стесняйтесь сказать правду. Вам бы очень не хотелось, чтобы спектакль
напоминал школьные иллюстрации.
                Я уж не сказала К[онстантину] С[ергеевичу], что именно школьные годы напомнил мне этот спектакль и Александринку в Петрограде, куда нас водили смотреть произведения  классиков…»>>.