За снежной стеной Глава 5

ГЛАВА 5. Болезнь
3 января 1943 года
Ночью я почти не спал.
Я лежал на жёстких досках, слушая, как дышит Валерка. Его дыхание стало неровным — с короткими остановками, будто каждый вдох требовал усилия. Иногда он тихо стонал. Я просыпался от каждого такого звука. Мне казалось — если он замолчит слишком надолго, я не успею его разбудить.
В бараке стояла густая темнота. Только изредка через щели в стенах пробивался слабый свет прожектора, который скользил по лицам людей и исчезал.
Кашель звучал повсюду. Он был разный — сухой, глухой, хриплый. Иногда казалось, что кашляет сам барак — его стены, его крыша, его воздух. Я осторожно коснулся лба Валерки. Он снова был горячий. Горячее, чем вчера и это пугало сильнее всего.
— Валер… — прошептал я.
Он открыл глаза. Медленно, будто они были слишком тяжёлыми.
— Я здесь… — сказал он тихо.
Голос его стал другим — слабым, хриплым.
— Ты должен встать… — сказал я. — Понимаешь? Если не встанешь — побьют…
Он смотрел на меня долго, потом кивнул. Но я видел — сил у него почти не осталось.
Сирена завыла раньше, чем вчера. Этот звук больше не казался неожиданным. Он стал частью лагерной жизни — как холод, как голод.
Дверь распахнулась.
— Aufstehen! Schnell!
Люди начали подниматься. Кто-то упал с нар — его подняли соседи. Теперь люди помогали друг другу чаще. Не из доброты — из страха. Если один задержит колонну, накажут всех.
Я помог Валерке сесть. Он тяжело дышал.
— Сможешь идти? — спросил я.
Он не ответил сразу. Потом тихо сказал:
— Попробую…
Мы вышли наружу, мороз был сильнее, чем вчера. Воздух обжигал лёгкие. Когда я вдохнул глубже, в груди кольнуло.
Колонны уже строились.
Я снова увидел маму, она стояла всё там же, неподалёку, в женской колонне. Её лицо стало ещё бледнее. Валерка смотрел на неё, не моргая. Я видел — ему важно знать, что она жива.
Мы двинулись к заводу. Сегодня шаги давались тяжелее, ноги болели, спина болела, руки болели, болело всё тело. Работы стало ещё больше. Видимо, ночью снова была бомбёжка. Везде лежали свежие обломки — кирпичи, балки, куски железа. Воздух был густым от пыли. Она попадала в рот, в нос, в глаза. Как обычно я взял первый кирпич, пальцы не слушались, но я продолжал. Валера работал рядом, так же медленно. Я подсовывал ему куски по-меньше, а сам старался брать большие, тем самым прикрывал его от охранников.
Через некоторое время рядом появился старик. Я заметил его не сразу. Он был худой, сгорбленный, с седыми волосами, которые торчали из-под полосатой шапки. Лицо его было покрыто глубокими морщинами, будто высеченными ножом. Он работал рядом с нами.
Медленно, но уверенно. Он посмотрел на Валерку, долго, внимательно, потом тихо сказал мне:
— Малой болен.
Я кивнул. Слова застряли в горле.
— Лоб горячий? — спросил он.
— Да…
Он вздохнул тяжело.
— Береги его… — сказал он. — Таких быстро уносят.
Слова прозвучали спокойно. Но от них стало холоднее, чем от мороза. Через некоторое время он снова подошёл ко мне.
В руке у него была маленькая корочка хлеба. Совсем маленькая. Он сунул её мне незаметно.
— Ему… — прошептал он.
Я замер. Хлеб. Настоящий.
Я смотрел на него несколько секунд, не веря.
— Спасибо… — прошептал я.
Он только махнул рукой.
— Не благодари… — сказал он тихо. — Сам когда-то сына имел… Он отвернулся и снова начал работать.
Я спрятал хлеб за пазуху и долго не решался достать. Потом наклонился к Валерке.
— Смотри… и показал ему кусочек. Его глаза вдруг ожили. По-настоящему.
— Хлеб… — прошептал он.
Я отломил маленький кусочек и дал ему. Он ел медленно. Осторожно, будто боялся, что хлеб исчезнет. Каждая крошка была ценностью.
Я смотрел на него и чувствовал, как внутри появляется что-то новое. Не страх, не отчаяние, а упрямство. Желание выстоять.
К вечеру Валерка начал кашлять сильнее. Иногда он сгибался пополам, держась за грудь. Этот кашель означал только одно — ему становится хуже.
На вечернем построении я снова заметил маму. Увидев нас, она вдруг задержала взгляд на Валерке, дольше обычного. Её лицо стало напряжённым. Она поняла, без слов.
В бараке старик снова подошёл ко мне. Он сел рядом и протянул мне кружку с горячей водой. Удивлению моему не было предела.
— Откуда? — спросил я.
— В дальнем углу есть маленькая печка, её прячут от охранников. Надо мальца туда перенести.
Мы тихо встали и перешли в дальный угол, там действительно было немного теплее. Я уложил Валерку на нары и сам сел рядом. Старик сел около меня.
— Как тебя зовут? — спросил он.
— Алёша…
— А меня — Иван Лукич.
Он помолчал… смотрел как Валерка медленно пьёт воду.
Затем, повернулся ко мне и тихо сказал:
— Слушай меня внимательно, Алёша. Тут главное — не сила. Тут главное — хитрость. И память.
— Память?
Он кивнул.
— Помни, кто ты. Пока помнишь — живой.
Он посмотрел на Валерку.
— И его не выпускай из рук.
Я кивнул.
В ту ночь я снова долго не спал.
Но теперь у меня появилась ещё одна мысль:
мы не одни.
И иногда даже здесь кто-то может протянуть руку.
4 января 1943 года
Ночью Валерка начал бредить. Сначала тихо — шептал что-то непонятное, будто разговаривал с кем-то невидимым. Я проснулся от его голоса и сначала подумал — он зовёт меня.
Но он говорил не мне.
— Бабушка… подожди… я сейчас…
Слова путались, сбивались. Я резко сел. Его лицо было мокрым от пота, хотя в бараке стоял холод. Губы пересохли, дыхание стало частым и поверхностным. Я снова коснулся его лба, он был горячий. Горячий так, будто внутри него горел маленький огонь.
— Валер… — прошептал я. — Валер, ты слышишь меня?
Он не ответил. Только повернул голову и снова зашептал:
— Не уходи…
Мне стало страшно. По-настоящему страшно. Не от крика охранников. Не от ударов, а от того, что я могу его потерять. Я осторожно встряхнул его.
— Валер!
Он открыл глаза с трудом. Смотрел на меня долго, будто не узнавал. Потом тихо сказал:
— Алеш… холодно…
Я притянул его к себе, обнял, пытаясь согреть, тепла почти не осталось.
Сирена завыла, как всегда, резко и безжалостно. Этот звук теперь казался особенно страшным — потому что я понимал: если он не сможет встать, его будут бить.
А если он упадёт — могут унести, навсегда. Я начал поднимать его.
— Вставай… пожалуйста…
Он попытался, но ноги не слушались. Он снова опустился на нары. И в этот момент рядом появился Иван Лукич, он подошёл не заметно, будто выплыл из ниоткуда. Он посмотрел на Валерку и сказал:
— Лихорадка…
Я почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Он не может идти… — прошептал я.
Иван Лукич задумался на секунду:
— Сможет.
Он снял с себя старую, потёртую шапку и натянул её на голову Валерке.
— Голову беречь надо… — пробормотал он.
Потом посмотрел на меня.
— Слушай внимательно. Если он упадёт — поднимай сразу. Не давай лежать. Ни секунды.
Я кивнул. Сирена всё ещё выла. Дверь барака распахнулась.
— Raus! Schnell!
Люди начали вставать. Я поднял Валерку? он был почти без сил. Я закинул его руку себе на плечо и мы пошли. Каждый шаг давался ему тяжело. Он спотыкался. Я держал его, не отпускал ни на секунду. Снаружи мороз был сильный. Воздух резал лёгкие. Колонны строились. Мама уже стояла в колонне. Она заметила нас сразу. Её взгляд упал на Валерку, лицо её побледнело ещё сильнее.
Колонна двинулась. Сегодня путь к месту работы показался длиннее, чем раньше. Валерка всё чаще спотыкался, один раз он чуть не упал, но я успел удержать его. Надсмотрщик заметив это подошёл к нам.
— Schneller!
Он ударил меня палкой по плечу. Боль была резкой. Я не вскрикнул, только стиснул зубы покрепче, так как знал — нельзя показывать слабость. На заводе работать стало ещё тяжелее. Валерка почти не мог поднимать кирпичи. Он стоял, держась за стену, тяжело дыша.
Я делал работу за двоих, таскал кирпичи, потом доски, камни, снова поднимал кирпичи. И так по кругу.
Руки не чувствовали боли — только тяжесть. Иван Лукич работал рядом. Иногда он незаметно подсовывал мне более лёгкие куски для Валерки. Иногда брал часть моей работы. Без слов, просто делал.
К полудню Валерка снова начал бредить. Он наклонился за кирпичом — и вдруг замер, потом пошатнулся. Я бросил свой кирпич и схватил его. Он был лёгкий, слишком лёгкий.
— Держись… — прошептал я.
Он не отвечал. Глаза были полузакрыты. И в этот момент рядом снова появился надсмотрщик. Он посмотрел на нас, долго, холодно.
Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Если Валерка упадёт — его унесут. И тогда… Я даже не позволил себе закончить эту мысль.
Иван Лукич шагнул вперёд.
— Он может работать… — сказал он на ломаном немецком.
Надсмотрщик посмотрел на него. Потом снова на Валерку. И вдруг толкнул меня в плечо.
— Работать!
Я кивнул. Поднял кирпич и потащил. Каждое движение теперь было борьбой. К вечеру силы у Валерки закончились окончательно.
Он почти не говорил. Только шёл, держась за меня. Когда мы возвращались в лагерь, он вдруг тихо сказал:
— Алеш…
— Что?
Он помолчал немного, потом прошептал:
— Я домой хочу…
Слова прозвучали так тихо, едва различимы. Я почувствовал, как горло сжимается. Но ответил спокойно:
— Вернёмся.
Он посмотрел на меня. С недоверием.
— Правда?
Я кивнул.
— Правда.
Я не знал, правда ли это. Но должен был сказать именно так. Вечером в бараке Иван Лукич снова подошёл к нам с горячей кружкой воды. Он сел рядом и долго смотрел на Валерку. Потом тихо сказал:
— Завтра будет тяжелее.
Я посмотрел на него.
— Почему?
— Потому что он болеет. А тут больных долго не держат.
Эти слова прозвучали тихо. Но они были страшнее любого крика.
В ту ночь я не спал совсем. Я сидел рядом с Валеркой и слушал его дыхание. Считал каждый вдох, каждый выдох. И молился только об одном:
чтобы он дожил до утра.
5 января 1943 года
Утро началось раньше обычного. Я понял это ещё до сирены — по движению в бараке. Люди вставали быстрее, чем всегда. Кто-то шептался, кто-то торопливо вставал, не дожидаясь команды. В воздухе было что-то тревожное, как перед грозой. Я открыл глаза.
Валерка лежал рядом. Он не спал — смотрел в потолок, не мигая.
— Ты как? — прошептал я.
Он повернул голову. Глаза его были мутные, усталые.
— Нормально… — сказал он тихо.
Голос был слабый, надломленный. Я снова коснулся его лба, он всё ещё был горячий. Я почувствовал, как внутри поднимается холодная тревога.
В этот момент сирена завыла.
Но сегодня её звук был короче, резче. Дверь распахнулась и в барак вошли сразу трое. Охранник, человек в чёрной форме и ещё один — в белом халате.
Белый халат выглядел здесь чужим, почти нереальным. Люди замерли, никто не двигался. Человек в белом начал медленно идти вдоль нар. Он смотрел на лица, на руки, на ноги. Останавливался возле некоторых, смотрел дольше. Потом делал знак рукой. Тех, на кого он показывал, вытаскивали из строя.
— Aufstehen! Alle aufstehen!
Люди начали вставать, медленно, с напряжением. Я помог Валерке подняться. Он держался за меня крепче, чем обычно, чувствовалось, как дрожат его пальцы. Человек в белом приближался. Шаг за шагом. Останавливался, смотрел, указывал.
Каждый его жест был как приговор. Рядом кто-то тихо плакал, кто-то шептал молитву. Я слышал, как рядом тяжело дышит Валерка.
Слишком тяжело. Человек в белом подошёл к нам и посмотрел на меня коротко. Потом перевёл взгляд на Валерку, задержался дольше, чем на других. Я почувствовал, как внутри всё сжимается. Он сделал шаг ближе и протянул руку. Коснулся Валеркиного плеча. Валерка вздрогнул и попытался выпрямиться. Ноги подогнулись и Валерка чуть не упал. Человек в белом прищурился… Затем, он поднял руку и указал на Валерку. Это был тот самый жест. Жест, после которого людей больше не возвращали.
— Нет… — прошептал я.
Сам не заметил, как сказал это вслух. Охранник сделал шаг вперёд.
— Los!
Он потянул Валерку за руку. Тот попытался удержаться за меня. Слабые пальцы вцепились в рукав.
— Алеш… — прошептал он.
Голос был едва слышен. Я почувствовал, как внутри всё взорвалось.
— Он может работать! — выкрикнул я.
Слова вырвались сами. Грубо, отчаянно. Охранник резко повернулся ко мне и ударил. Приклад попал в плечо. Я отлетел назад, ударился о нары. Воздух вылетел из груди, дыхание прекратилось на секунду и мне потребовалось нечеловеческое усилие, чтобы подняться и схватить Валерку.
— Он может! — повторил я.
Голос сорвался. Люди вокруг замерли, никто не двигался. В этот момент рядом появился Иван Лукич. Он шагнул вперёд.
— Он работать… — сказал он на ломаном немецком. — Мальчик работать.
Человек в белом посмотрел на него, потом снова на Валерку, молча. Валерка стоял, опираясь на меня. Тяжело дышал, но стоял.
Я чувствовал, как его тело дрожит. Каждая секунда тянулась вечностью. Человек в белом вдруг опустил руку, махнул в сторону.
— Weiter.
И пошёл дальше. Я не сразу понял, что произошло. Он оставил его. Оставил! Я едва удержался на ногах. Внутри всё дрожало.
Людей, которых выбрали, вывели из барака. Они шли медленно, некоторые плакали, некоторые молчали. Я смотрел на них со спины и понимал — мы их больше не увидим.
Сирена снова завыла.
Колонны начали строиться. Я держал Валерку крепко, слишком крепко. Он посмотрел на меня, слабо улыбнулся.
— Я не упал… — прошептал он.
Я кивнул, горло сжалось так, что говорить я не мог.
Работать в этот день было особенно тяжело, жёстче. Надсмотрщики кричали чаще. Но я почти ничего не слышал. В голове всё ещё стоял тот жест, та рука, которая могла забрать Валерку. И заберёт, если он ослабнет ещё хоть немного. Мы выиграли только один день.
Всего один и завтра всё может повториться снова.
День ещё не закончился.
К полудню мороз усилился. Ветер поднялся резкий, злой — он гулял между полуразрушенными стенами, завывал в проломах, словно кто-то невидимый стонал вместе с людьми. Снег, перемешанный с пылью и золой, летел прямо в лицо. Он лип к ресницам, к губам, таял и тут же снова превращался в ледяную корку.
Валерка держался всё хуже.
Сначала он просто замедлялся. Потом начал всё чаще останавливаться, будто забывал, что должен делать. Он брал кирпич — и стоял, глядя на него, не двигаясь. Я замечал это и быстро подсовывал ему другой, поменьше.
— Давай… — шептал я. — Потихоньку…
Он кивал. Но глаза его становились всё мутнее.
Один раз он вдруг спросил:
— Мы дома?
Я вздрогнул.
— Нет… — ответил я тихо. — Работаем.
Он посмотрел на меня так, будто не понял слов. Потом снова нагнулся за кирпичом, но рука его прошла мимо. Кирпич выскользнул и упал в снег. Звук показался слишком громким. Надсмотрщик повернул голову. Я бросился вперёд, поднял кирпич, сунул Валерке в руки.
— Держи! — прошептал сквозь зубы.
Он послушно сжал пальцы, но я почувствовал — силы уходят.
Иван Лукич стоя неподалёку всё это видел. Он подошёл ближе, как будто случайно оказался рядом, и тихо сказал:
— Держится на последнем…
Я кивнул. В груди стало пусто, холодно.
— Сколько ещё? — спросил я шёпотом.
Он не ответил сразу, немного подождав ответил:
— Если ночь переживёт — уже чудо. Эти слова будто провалились внутрь меня тяжёлым камнем.
После обеда случилось то, чего я боялся больше всего. Валерка вдруг остановился. Просто замер посреди двора, не двигаясь.
Я сначала подумал — он передохнуть решил. Но потом увидел — глаза его закрываются.
— Валер… — прошептал я.
Он покачнулся. Я бросил доску и успел подхватить его в последний момент. Он был горячий, не просто тёплый — обжигающий. Лицо стало белым, почти прозрачным. Губы посинели.
— Держись! — прошептал я.
Он не отвечал. Только тяжело дышал, коротко, рвано.
В этот момент рядом раздался крик:
— Was ist das?!
Надсмотрщик уже шёл к нам. Медленно, слишком медленно. Каждый его шаг звучал, как удар.
Я понял — если Валерка сейчас упадёт, всё кончено. Я тряхнул его за плечи.
— Вставай! Вставай, слышишь?!
Он открыл глаза на секунду.
— Алеш… — прошептал он. — Я устал…
Эти слова были тихими, почти беззвучными. Но для меня они прозвучали, как приговор. Я почувствовал, как внутри поднимается отчаяние. Не страх — именно отчаяние. Такое, от которого хочется кричать. Надсмотрщик подошёл вплотную. Он посмотрел на Валерку, потом на меня. Его лицо было равнодушным. Уставшим. Как будто перед ним лежал не человек, а сломанный инструмент.
— Arbeiten! — рявкнул он.
Я кивнул и быстро выпалил.
— Ja… ja…
Я поднял Валерку на ноги, буквально вытолкнул вперёд. Он сделал шаг, потом ещё один, ноги его дрожали, но он шёл.
Надсмотрщик ещё секунду смотрел на нас, потом отвернулся. Я выдохнул только тогда, когда он ушёл, но радости не было. Только страх, потому что я понял: второй раз нам так не повезёт.
К вечеру небо потемнело раньше обычного. Солнца почти не было — только тусклый серый свет, который быстро угасал.
Возвращение в лагерь стало мучением. Валерка висел на мне всем телом. Я чувствовал, как его руки слабеют, как пальцы разжимаются. Один раз он всё-таки упал. Прямо на снег, тихо, без звука. Я бросился к нему, поднял.
— Вставай! — шептал я отчаянно. — Вставай!
Он не сразу открыл глаза, секунда, другая. На мгновение мне показалось — он умер, сердце остановилось.
Потом он вдруг вдохнул — резко, со свистом. Я почти застонал от облегчения.
— Ещё чуть-чуть… — говорил я. — Ещё немного…
Сам не знал, кому говорю — ему или себе. Когда мы подошли к воротам лагеря, я уже почти не чувствовал рук. Плечо, по которому ударили утром, горело огнём. Спина ломила. Ноги подкашивались, но я держал брата, не отпускал.
В бараке стало ещё холоднее. Казалось, за день тепло совсем ушло из этих стен. Люди молчали. Сегодня никто почти не разговаривал.
Слишком много человек утром увели. Слишком много пустых мест осталось на нарах. Эти пустоты бросались в глаза сильнее, чем живые лица. Я уложил Валерку на нары. Он тяжело дышал, каждый вдох давался ему с трудом. Грудь поднималась резко, будто воздух был тяжёлым, густым.
Иван Лукич подошёл почти сразу. Он посмотрел на Валерку. Потом приложил ладонь к его лбу. Лицо его стало мрачным.
— Плохо… — сказал он тихо.
Я почувствовал, как внутри всё оборвалось.
— Что делать? — спросил я.
Голос дрогнул. Он посмотрел на меня.
— Греть. Давать пить. Не давать засыпать надолго.
— Почему?
— Может не проснуться.
Эти слова будто ударили меня в грудь. Сильнее, чем приклад утром. Я сел рядом с Валеркой и взял его за руку.
Она была горячая. И слишком лёгкая, как у ребёнка.
Ночью стало ещё хуже. Он снова начал бредить. Но теперь громче, резче. Он метался, тихо стонал, иногда резко вздрагивал, будто от удара.
— Мама… — шептал он. — Не надо… я буду…
Слова путались. Я держал его за плечи.
— Тихо… — шептал я. — Я здесь…
Но он меня не слышал. Один раз он вдруг закричал.
Глухо. Сдавленно. Несколько человек в бараке повернули головы. Кто-то тихо выругался, кто-то перекрестился.
Я прижал его к себе.
— Тихо… тихо…
Он весь дрожал, как в лихорадке. И тогда я впервые почувствовал то, чего не чувствовал раньше. Настоящий страх, не за себя, за него.
Я думал — он уходит. Медленно, с каждым вдохом, с каждой минутой. И я ничего не могу сделать. Ничего. Я сидел рядом и слушал его дыхание.
Считал. Один вдох. Второй. Третий. Иногда между ними появлялись паузы. Слишком длинные, слишком страшные. В такие моменты я наклонялся к нему ближе и шептал:
— Валер… дыши…
И ждал, ждал, пока грудь снова поднимется. Ждал, как ждут чуда. И где-то глубоко внутри меня росла новая мысль.
Если он умрёт — я останусь один.