Песня рода

Максимка очень любил, когда дед Проня рассказывал ему что-нибудь о своём детстве, о лесах, о старых временах, о большой и дружной семье. Мальчик затихал, превращаясь в «одно большое ухо», чтобы не пропустить ни единого слова.

— Деда, а расскажи, как вы жили, когда маленькими были, — попросил как-то Максим. — Вы маму всегда слушались?

    Дед усмехнулся, помолчал, собираясь с мыслями, и начал свой неторопливый рассказ о своём  детстве в семье, живущей в деревне.

— Большая у нас семья была, внучек. Нас, детей, семеро — мал мала меньше. Да ещё мама с батей, да бабушка с дедом. Тогда принято было, чтобы старые в общем доме жили, чтобы уход за ними был, почтение. Деда все слушались, даже батя. Пока сила в руках-ногах есть — он глава семьи. Он за стол садился первым, и никто не смел поперёд него ложку взять. Дед и смотрел, чтобы всем места хватило, чтобы к одному времени собрались, чтобы ни старого, ни малого куском не обделили.

   Мама за стол не садилась пока всех не накормит, посуду не уберёт. Уж потом и сама ела.

— Как это? — удивился Максим. — Вы едите, а она голодная ходит? Как официантка, что ли?

— Зачем официантка? — улыбнулся дед. — Деда с бабушкой она из уважения обслуживала. Детишек тоже надо накормить, они сами то не всегда всё едят. Вон как ты, например.

    Строгий у нас за столом порядок был. Кто начнёт озорничать — того дед после первого замечания и выгнать мог. И сиди тогда голодный до следующей трапезы. Потому и не баловался никто. Самым озорным у нас Сашка рос — ему от деда и большой оловянной ложкой не раз доставалось. Но мама украдкой подкармливала его, уж больно любила своего шустрого цыганёнка.
— А почему цыганёнка?
— А потому что смуглым уродился, волосы чёрные, смоляные, кучерявились. Хорошо пел да плясал, душа компании.

   Летом, когда забот в деревне много, нечасто мы за большим столом собирались — только по воскресеньям. Ведь и в колхозе надо отработать, и сена для скота накосить, и свой огород в порядок привести, чтобы урожая на всю семью, да для скота хватило. Но все точно знали: в воскресенье на обед должны собраться все — от мала до велика. И обед не начнётся, пока все не рассядутся. Бывало, кто запаздывает — сидим, слюнки глотаем, но никто и ложку не возьмёт. Потому что еда, разделённая со всеми, она и сытнее, и вкуснее. А в одиночку — что за радость?

   Со временем все к этой традиции привыкли. Даже когда выросли мы и разъехались кто куда со своими семьями, — раз в год, в условленный день, всё равно собирались в родовом доме. И когда деда не стало, и когда бати уже не было… И в своих семьях мы этот порядок сохранили.

— И у тебя, деда, тоже?
— А как же! Разве ты не замечал: ужинаем мы всегда вместе. Ждём всех, кто в эту пору дома или кто в гости обещался заехать. Большой семьёй и кусок вкуснее, и душа радуется, что опять все вместе и дружно.

— А маму-то ты слушался? Ты так и не сказал.

— Конечно слушался! — дед ласково поглядел на внука. — Маму мы все любили. Старались ей во всём помогать. Она у нас маленькая да хрупкая была. Поначалу батя со старшими братьями подсказывали: это за маму сделай, то не дай ей поднимать, побереги. А потом уже по привычке сами всё делали и младших тому же учили. Женщина — хранительница очага. Она делать может всё, но если её не беречь — сгорит до срока.

— Как это — сгорит? — не понял Максим.

— Здоровьем ослабнет, женской энергией поутихнет. А без той силы женской, значит, нет в доме душевности, нет тепла и уюта. Вот и ты маму береги. А вырастешь — жену беречь будешь.

— Буду! — серьёзно кивнул мальчик. — А что опасного в деревне делали? В городе вроде ничего такого нет.

— Да как же, на то она и деревня. Дрова пилить да колоть — дело обычное, а всегда опасно. Вон, — дед повернул руку ладонью вверх, — видишь шрам через всю кисть?

   Максимка впервые так внимательно рассмотрел старый белый рубец.

— Это мне чуть руку в детстве не отрубили…
— Ой, деда! А больно было?
— Больно, внучек. Но главное не то, что больно. Главное, что рядом семья была. Брат старший мигом стружкой стянул да тряпицей перетянул, бабушка трав приложила, дед до бабки-травницы верхом скакал — та руку мне и сложила, и вылечила. Фельдшер-то в другой деревне жил, далеко. В одиночку такую беду не пережить. А семьёй — выдюжили. Вот она, сила где.

   А ещё коровы да быки… Ой, бывают такие неспокойные, грозные! Да мало ли тяжёлой работы в деревне? Мы и воду носили с реки для стирки и бани (питьевую нам водовозкой возили), и стайки скотские чистили, и в огороде всё делали, и порядок во дворе блюли. И с младшими нянчились, приглядывали. А как подросли — и на сенокосе работали, и трудодни в колхозе зарабатывали, чтобы взрослым легче было. И на заготовку дров выезжали, чтобы на всю долгую зиму хватило. Маме помогали, чем могли. А она обшивала нас, красивые ковры ткала, да вышивкой дом украшала. На большую семью готовила, бельё стирала-гладила да с нами, малыми, возилась, нежила. Без маминой ласки — плохо.

   А ещё пела мама красиво — заслушаешься!

— А помню, вечером сядем все на завалинке, — дед прикрыл глаза, будто вглядываясь в прошлое.
— Мама запоёт — и зазвучит хрустальный колокольчик её голоса вдоль реки так, что тишина наступает вокруг, жили то мы у реки, даже соловьи замолкают. Батя гармонь растянет, мы подхватим. Вся деревня слушает. А потом и соседи подтянутся. Вот она, семья — не только за одним столом, но и под одной песней. А мы на разных инструментах играли, батя научил.

— И ты умеешь?
— А как же! Кроме балалайки и на гитаре, и на гармошке любой наиграю. А малыми-то свистульки сами делали, да как тот Лель из «Снегурочки» играли. Жаль, ты не умеешь. Может, научить?

— Нет, дедуль, не нравится мне, — застеснялся Максим.

— А песни какие знаешь? Хорошо народные песни знать и петь. Это не просто красиво — это наш народный стержень. Он сближает, объединяет всех нас. Семья крепкая там, где любят друг друга и помогают. Где традиции, песни да сказы чтут. Где к природе, как к матери-кормилице. Где старших уважают, а младших берегут. Вот чем семья, народ держится!

Дед помолчал, погладил внука по голове и продолжил:

— Семья — она, как дерево. Корни — наши деды да прадеды, их обычаи да память о них. Ствол — мы с твоей бабушкой. А ветки — вы, дети да внуки. Чем крепче корни, чем лучше мы ствол растим, тем сильнее ветки к солнцу тянутся. Запомни, Максимка: без корней и ветер сломает. А с корнями — любая буря нипочём.

   Ты, как вырастешь, помни это. И детям своим передавай, как крепкий жизненный закон.

— Буду, деда! Обязательно буду! — горячо заверил мальчик.
— Вот и ладно, внучек.

   Максимка помолчал, переваривая услышанное, а потом спросил:
— Деда, а когда ты на бабушке женился, ты - самый главный в семье вашей стал?

Дед хитро сощурился, пригладил внуку непослушные вихры и вместо ответа спросил:
— А ты как думаешь, Максимка?

   Мальчик наморщил лоб, вспоминая всё, что только что услышал: про общий стол, про маму, которую берегли, про шрам на дедовой руке, про песни на завалинке…
— Думаю… — протянул он, — что главный — это тот, кто всех больше любит. Да?

   Дед Проня не сказал ни слова. Только притянул внука к себе и поцеловал в макушку.

   А за окном уже смеркалось. И где-то далеко, в глубине веков, тихо пела его мама — та самая, что когда-то не садилась за стол, пока всех не накормит.

   И песня эта всё ещё жила. В нём. И в Максимке. И в их большой и дружной семье.

На фото афиша концерта театра песни и танца "Забайкалье"