Две поездки

          
               Апрель в Москве

На первые зеленые листья апреля обрушился снег. Второй день в Москве ветер валит деревья. Вчера у Третьяковки приходилось сталкиваться зонтами с проходящими мимо
людьми, которых ветер, надувая зонты, тащил по Пятницкой улице, придавая ускорение среднему шагу пешехода. Сегодня стало понятно:наступил домашний день.
      Пришло приглашение от авторитетного издательства опубликовать свой литературный труд. Да, очень хочу участвовать. Пришло время вспомнить две свои великие поездки.
Первая поездка в октябре 2012 года, в Бутан. Вторая в сентябре 2015 года,- в Китайский Тибет (с 2023 года Сицзан).
      Почему сразу о двух? Потому, что организационно они очень похожи. Отправлялась туда я одна. Разрешение на въезд в эти страны делается заранее (Permit). Утверждается маршрут поездки. Путешествовать можно только с личным гидом, что безопасно для   путешественника. И эти поездки для меня являются триумфом моей жизни. Великим подарком! Первый подарок я сделала себе сама, а второй дочь. И главное - это страны буддизма.
               
                Сицзан

     Итак, из Пекина я прилетаю в Лхасу, в один из самых сакральных городов Азии. Для тибетских буддистов это то же, что Мекка для мусульман или Иерусалим для христиан.
     Погрузиться в атмосферу неповторимой духовной энергии, которую чувствуют даже те, кто далек от религии – это цель моей поездки!
      Встретила меня представительная делегация, состоящая из семьи директора турфирмы, водителя и гида. Я ощутила острую нехватку привезенных с собой сувениров.В холле гостиницы мы расстались.
     В номер меня проводил гид. Мы познакомились. Он из Непала. Долго работал в горах. Сказал, что сейчас все закрыто, мне нужно обязательно отдыхать, и что в обязательном порядке у меня будет болеть голова.
     Лхаса расположена в самом сердце Тибетского нагорья на высоте 3 650 метров.
Город лежит в долине реки Лхаса, окружен величественными гималайскими вершинами.
Я оказалась в маленьком мягком номере. Да, было ощущение мягкости: он весь был покрыт коврами и подушечками. Время было около пяти часов вечера. Нет, я не могу сидеть в номере и ждать, когда меня посетит головная боль.
        Прямо за отелем находилась улица Баркор, которая является святыней Лхасы. Это священный путь вокруг храма Джокханг. Яркий рынок с тибетскими сувенирами, благовониями, четками шумел своей вечерней жизнью. Лхасу называют городом солнечного света, потому что здесь более 3000 часов солнечного сияния в год.
Ослепительное солнце и кристально чистое небо слепило глаза. Кругом яркие цвета – золото крыш, белые стены, красные одежды монахов. Кружащиеся молитвенные барабаны и запах благовоний, звон колокольчиков и тихие мантры… Все это приводилось в движение паломниками в красных и бордовых одеждах. Они совершали простирания. Кору (ритуальный обход) по часовой стрелке. Всего пять минут отделяли мой тихий номер от живого центра, дышащего сердца традиций Лхасы. Это очень резкое погружение привело меня просто в восторг. Уже в Москве, изучая видеозаписи, мы с моей попутчицей по трехдневной коре вокруг горы Кайлас, изумлялись красотой, грацией простираний. Пробовали повторить. Получалось «не очень». Именно в этом месте постоянно повторяющийся поклон отличался высокой эстетичностью и напоминал нескончаемый танец, который продолжали вновь прибывающие паломники. Трение брусчатки сандалиями, мантры, молитвенные флаги – все обозначало путь к храму Джокханг.
Этот храм построила принцесса Вэньчэн, которая вышла замуж за тибетского царя Сонгцэн Гампо в 641 году. Она прожила в Тибете около 40 лет.
         Храм Джокханг построен на озере. Принцесса Вэньчэн предложила засыпать озеро, чтобы построить храм и укротить демонов. Архитектурный стиль тяготеет в сторону вихары – индийского квадратного храма с крытым двором-клуатром. Центральный зал Шакьямуни со священной статуей Будды. Сохранилась фреска с изображением прибытия Принцессы Вэньчэн со статуей Будды из Танской империи.
        Статуя Сонгцэн Гампо выполнена в натуральную величину (одна из трех в мире).

      С 2010 года было разрешено одиночное путешествие и я свободно могла ходить по Баркору, посещать Поталу. На следующий день гид проводил до порога Поталы. Визит во дворец начинался строго по времени и длился пару часов.
          

                Дворец Потала
Потала
          
Это величественный дворец- замок, который построен для принцессы Вэньчэн
тибетским царем Сонгцэн Гампо после их свадьбы, в седьмом веке. Он стал символом Тибета и объектом Всемирного наследия ЮНЕСКО.
           Я долго отодвигала эту встречу. При планировании в Москве поездки к Кайласу, в 2005 году, я категорически отказывалась посещать это место. Так и случилось. Хотя была программа группы, по воле моей судьбы, мне пришлось уйти с маршрута. Я отправилась в Непал, а группа по техническим причинам не попала в Лхасу. И вот прямой, ясный путь привел меня к дворцу. В таких местах цветы всегда здорово цветут. Я запомнила удивительные розы. Они ничем не отгораживались, можно просто гулять среди них, постепенно погружаясь в атмосферу этого места.
           Излучение на таком уровне в разы сильнее обычных средних широт. Небо казалось «вымытым», контуры гор четким, тени резкими. В тысячах окон дворца играл свет. Перед моим взглядом лежала эта громадина.Вооружившись твердым решением не покупать никаких сувениров, я подошла к стенам Поталы, где тибетцы продавали для туристов все, что можно было продать и что нельзя. Рядом со мной возникла женщина. По внешности можно было дать возраст - чуть моложе Поталы.  Но! Прямая спина, яркие одежды, замысловатая шляпа и самое главное - озорные глаза. Помня свое намерение - никаких сувениров, я изобразила сердитое лицо, как у Падмысамбхавы. Никакой реакции - старушка чему-то радовалась, смотрела мне прямо в глаза. Я плавно меняла положение, - нужно дождаться времени указанного на билете. Продавщица увешанная своими поделками, всегда была рядом. У меня был свой испытанный метод - предложить оскорбительно - малую цену. Но в этом случае невозможно - какие-то ниточки и камешки, палочки. Копеечный товар. Все привезенные из подобных мест предметы требуют внимания и уважения. Иначе только привлечешь проблемы. Я грозно, как мне хотелось, ответила отказом. Старушка одарила меня открытой детской улыбкой! Моя крепость была разбита.
Я купила переплетенные яркими нитками четыре камушка. Повесила на рюкзак. Радость продавца сменилась ликованием. Это передалось мне. Мы вдвоем были счастливы, стали друзьями. Много стран и волшебных мест я посетила с рюкзаком, на котором ярко болтался этот амулет. Когда я пишу эти строки он рядом!
         Воздух сухой. Дым можжевельника, «санг», от костров у входа в храмы, топленое масло, ладан, иногда легкий дым от ячьего навоза - это кружило голову. Ритмичный стук молитвенных барабанов, шуршание четок, протяжные гудки раковин, цокот копыт по брусчатке…
        Сонгцен Гампо заложил физический и политический фундамент дворца. Есть удивительный исторический факт: пятый Далай-лама скончался, когда строительство Красного дворца ещё шло. Его главный министр скрывал пятнадцать лет смерть правителя, чтобы рабочие и мастера не потеряли мотивацию и благоговение перед проектом. Дворец был завершен в 1694 году.
          Тринадцать ярусов дворца возвышаются на 115 метров на Красной горе. Более тысячи помещений около 130 000 кв. метров протяженностью с востока на запад. Толщина стен около трех метров, у основания около пяти. Для защиты от землетрясений в фундамент залита медь. Массивные стены сужаются кверху словно вырастали из скалы. Красная часть дворца, Потранг Марпо, - религиозные залы. Белая часть – жилые помещения. Мое посещение длилось два часа. Конечно я увидела только часть дворца, которая предлагается туристу.
             Зал Великого Блаженства расположен в Красном дворце и считается самым священным и значимым помещением всего дворца. В центре зала находится золотой трон 5-го Далай – ламы (Нгаванга Лобсанга Гьяцо). Именно на этом троне он медитировал, проводил личные религиозные церемонии и принимал важнейших гостей.
             Трон установлен на высоком массивном помосте, который поднимает его над уровнем пола примерно на 3-4 метра. У меня промелькнула мысль: «Вот бы помедитировать на такой высоте, на таком троне!». Да, я знаю: «Всякий сверчок – знай свой шесток», но меня влекла к знаниям моя профессия практикующего психолога.
В рассказе «Возвращение в Ладакх», я опишу как частично, чуть иначе, мое желание исполнилось.
              Поверхность трона покрыта сложнейшей резьбой, в которой зашифрованы буддийские смыслы. Лотосы символизируют чистоту, вырастающей из грязи мирского существования.
 
Вырастая из ила темного,
Лотос солнцу себя открывает,
Прорвавшись чрез толщу воды,
Своей святостью мир освящает.

Лотос - символ победы врага, -
«Вездесущего беспокойства»,
В этой позе
Учит Будда,
Просветление
Цветка коснётся.

Лотос из грязи родится,
Зовёт его чистота,
Фильтрует всё
Знания-вода,
Опыт жизни в цветок воплотится,
Нирвана зовёт в небеса.

Снежные львы олицетворяют бесстрашие, радость и непоколебимость учения, находятся на подлокотниках. Небесно-голубая бирюза, кроваво-красный коралл, темно-синий лазурит, крупный жемчуг – эти камни будто живут своей жизнью и добавляют трону объём и глубину. По верованию тибетцев, это ось, точка, где земное соединяется с божественным.
                Мой взгляд остановился на статуе Гуру Ринпоче. Второе его имя Падмасамбхава. В отличие от спокойных, закрытых в медитации фигур Будд, он смотрел прямо на меня. Его лицо было удивительно молодым, но пронзительный взгляд и характерные закрученные вверх усы выдавали в нем не просто святого, а могущественного практика, приручившего демонов на этой горе. Лицо Падмасамбхавы изображено молодым, гладким и лишенным морщин – символ того, что он достиг бессмертия и не подвержен старению. Взгляд всегда невероятно пронзительный, глаза широко открыты и устремлены прямо перед собой, иногда с легким, едва уловимым гневом. Это взгляд, который видит прошлое, настоящее и будущее, пронзая иллюзии мира.
Падмасамбхава или Гуру Ринпоче в тибетском искусстве – это не просто портрет, а сложный символический код. Часто фигура Падмасамбхавы окружена ореолом из языков пламени. Это не адский огонь, а «огонь изначальной мудрости», который сжигает невежество, эго и кармические препятствия, не причиняя вреда истинной природе ума. Каждая деталь его облика, в виде статуй или танок, свитковой живописи, несет глубокий философский смысл.
    На голове покоилась его знаменитая лотосовая шляпа с ваджрой на вершине.
Ваджра – это небольшой ритуальный скипетр из бронзы, серебра или золота.
Символизирует просветленный ум Будды, нерушимый как алмаз и могущественный, как молния. Когда лама держит ваджру у сердца и звонит в колокольчик - означает единство сострадания и мудрости, основу достижения просветления. Сама школа тибетского буддизма, к которой принадлежит традиция Падмасамбхавы, называется Ваджраяна. Это название подчеркивает, что данный путь использует мощные, быстрые и несокрушимые методы для достижения просветления – не за множество жизней, а возможно за одну.
 В руках Гуру Ринпоче часто держит символы несокрушимой истины и нектара бессмертия – чашу из черепа. Для неподготовленного человека она может показаться жуткой. Не могу сказать, что мне было комфортно. Устрашающая картина. Да, он же покорил демонов и заставил их работать на тяжелом строительстве храмов! Подобных историй я не припоминаю со святыми в истории других религий.
В традиционной тибетской практике такие черепа брали не из могил, а получали от мастеров тантрических практик. Иногда капалы делали из бронзы, серебра, золота, но самые сакральные – именно из настоящих человеческих черепов.
Капала наполнена нектаром бессмертия, амритой. В ритуалах в капалу наливают воду, вино или специальные травяные смеси, которые затем освящают мантрами. Считается, что эта жидкость превращается в нектар, дарующий долголетие, исцеление и духовное бессмертие, то есть освобождение от цикла перерождений. Парадокс в том, что чаша смерти наполняется нектаром жизни, что символизирует преодоление дуальности жизни и смерти.
Падмасамбхава держит капалу в левой руке, потому что он – мастер тантры, который полностью преобразил все мирские энергии, включая смерть, в путь к просветлению. Дакини, - мудрые богини, хранительницы учений пьют из
капалы «кровь невежества» и трансформируют её в мудрость. Часто на головах божеств можно видеть корону из пяти черепов, что символизирует пять ядов ума, - невежество, гнев, гордыня, страсть, зависть. Они преобразуются в пять мудростей. Могу сразу сказать, что я не пила из капы. Для меня это «шокирующие» символы тибетского буддизма, которые требуют глубокого осмысления чужой культуры, где даже самые неожиданные символы несут в себе мудрость.
            Падмасамбхава воздвиг невидимый, духовный фундамент Поталы.
Согласно преданиям, именно Падмасамбхава на горе Марпо Ри
усмирил местных духов земли и демонов, чтобы они не препятствовали строительству и практике. Он провел мощный ритуал подчинения и трансформации этих сил, не разрушил их, а обращал в защитников Дхармы. Без этого духовного «очищения» и благословения земли возведение такого грандиозного сооружения, как Потала, было бы невозможным или опасным.
           Потала считается земной обителью бодхисаттвы сострадания Ченрези.  Все Далай - ламы почитаются как его эманации. Падмасамбхава сыграл ключевую роль в передаче тибетцам глубоких тантрических учений, связанных именно с Ченрези, включая знаменитую мантру «Ом Мани Падме Хум» и практики Великого Совершенства.
По сути, Падмасамбхава передал тот самый духовный «код» и методы практики, которые впоследствии сделали трон в Западном зале Великого Блаженства не просто царским сиденьем, а местом высочайшей тантрической реализации.
Падмасамбхава и его главная ученица и супруга, дакини Еше Цогьял, медитировали в гротах на склонах горы Марпо Ри. Эта пещера стала основой для дворца. Для туристов она была закрыта. Это означает, что гора Поталы впитала в себе энергию медитаци, как основателя государства Сонгцена Гампо, так и основателя тибетского буддизма ваджраяны,- Падмасамбхавы.
Падмасамбхава, предвидя большие трудности, спрятал множество духовных сокровищ - терма в скалах, озерах и храмах Тибета. Это уникальное явление, которое не имеет аналогов в других буддийских культурах и превращает весь ландшафт Тибета в своего рода гигантский сейф с посланиями из прошлого. Это важно для понимания духа Тибета.
        В восьмом веке Гуру Ринпоче передавал учение в Тибете. Но, обладая даром предвидения, он увидел, что через полтора века буддизм столкнется с жестокими гонениями. Храмы будут разрушены, книги сожжены. Падмасамбхава решил «спрятать» самые важные учения, ритуалы и священные предметы. Он запечатал их особым образом: они должны были открыться не случайно, а именно в те будущие эпохи, когда люди будут в них больше всего нуждаться, а общество готово их принять.
Термы делятся на две категории: земные сокровища и сокровища ума.
Падмасамбхава прятал свитки, ритуальные предметы, реликвии и целебные пилюли в расщелинах скал, на дне священных озер, под фундаментами храмов…
Сокровища ума прятались в самом потоке сознания ученика. Падмасамбхава давал ученику глубокое посвящение, а затем «запечатывал» это знание в его уме. Через много лет этот ученик умирал и перерождался. В нужный момент в новой жизни в глубокой медитации или при виде какого-то символа «печать» снималась, и человек просто вспоминал и записывал целые тома сложных философских текстов или практик, которых он не мог выучить в этой жизни.
           Тех, кто находит эти термы называют тёртонами. В тибетской истории их были сотни и есть сегодня. Считается, что тёртоны – это не просто «кладоискатели», а духовные наследники и перерождения тех самых двадцати пяти ближайщих учеников Падмасамбхавы, которые и помогали ему прятать сокровища в восьмом веке. Для тибетцев появление нового тёртона – это знак того, что Гуру Ринпоче жив и продолжает заботиться о них сквозь века.
         Падмасамбхава почти всегда изображен сидящим в «царской позе», но правая  нога вытянута вперед, готовая в любой момент встать на помощь существам!
Это важно для понимания духа Тибета.
Это придает горам Тибета ощущение живого, говорящего пространства.


                Иногда именно пауза на долгие годы и внутренняя тишина позволяет памяти заговорить своим подлинным голосом.  Писать воспоминания - это не просто восстанавливать географию, а возвращаться туда, где сердце уже оставило свой отпечаток. Возможно название места было иное. Сегодня это китайская провинция.
            В глубине Сицзана, где небо лежит на заснеженных вершинах, а воздух звенит от чистоты, спряталось место, словно выдохнутое самой землей. Туда мы и отправились.
Водитель ехал очень медленно. Спешить было нельзя. На дороге стояли камеры в определённых местах. И если водитель прибывал раньше расчетного времени, то приходилось платить штраф за превышение скорости. Может поэтому с лица водителя никогда не сходило сонное выражение.
             Здесь, в узкой долине, омываемой тихой горной рекой, бьет из-под базальтового утеса живой источник. Пар поднимается над его водами, как дыхание спящего дракона, а вокруг, в обрамлении редкого можжевельника и мокрых валунов, раскинулся отель, вросший в ландшафт. Стены здания сложены из местного камня и темного дерева. Внутри тишина, нарушаемая мерным бульканьем родника и далеким шелестом молитвенных флагов, трепещущих на горном ветру. Хозяева гостиницы – потомки кочевников или те, кто выбрал путь тишины – встречают гостей не словами, а жестом: протягивают чашку чая с маслом яка. В отеле нет телевизора, но есть тишина, в которой слышно собственное сердце. Нет изысканных блюд, но есть простая пища: цампа, суп с ягнёнком, лепёшки на углях. Из моего номера можно было увидеть купальню, разделенную на мужскую и женскую часть. Именно на неё указал мне гид и назначил мне время отъезда.
           Я была предоставлена сама себе. Номер был чудесный. Ванна и раковина были выполнены из синей керамики. Постельное белье тоже синее на узкой кровати. Вот и все,
что осталось в памяти.
          Я быстро покинула номер и поспешила к реке. Тибетцы зовут реку – «поток очищающий мир». Она несет свои воды к Индии, где она станет Брахмапутрой.
Здесь же узкая река несет свои воды сквозь ущелье, подпитываемая теми же подземными жилами, что дарят источнику тепло. На берегах реки – деревянные настилы, ведущие к каменным бассейнам. На них можно было отдохнуть и наблюдать, как вода
вращает молитвенные барабаны. Скоро я набрела на купальню. Было ощущение, что я желанная гостья. Это блаженство отпечаталось в моей памяти.
         Когда входишь в горячую воду под открытым небом, тело расслабляется, а ум затихает. Это не спа-процедура. Это ритуал возвращения к себе. Пар обволакивает, как кокон. Вода пульсирует в такт подземному дыханию. На мгновение кажется, что время остановилось. Появляется тихое знание: где-то там, в глубине, земля всё ещё дышит. И если прислушаться – она ответит.  Янбацзин не меняет тебя. Он возвращает то, что ты оставил где-то в суете: ощущение, что ты – часть чего-то большего. Что под тонкой корой мира всё ещё бьётся пульс, и его ритм совпадает с твоим собственным.
                Ночью Янбацзин преображается. Звезды горят так низко, что кажется, их можно коснуться рукой. Пар над источником начинает светиться. В этом сиянии мерцают отблески подземного огня. Говорят, что если прислушаться в тишине между всплесками воды, можно услышать гул, похожий на отдаленное пение тибетских рогов. Это земля шепчет заклинания, которая она хранила со времен, когда ещё здесь не ступала нога человека. Вода здесь не просто лечит тело – она омывает карму, смывая усталость веков.
Здесь, в чаше, окруженной зубчатыми хребтами Ньенчен-Танглы, хранится память о времени, когда боги ещё спускались к людям. Под базальтовой корой, в темноте, где давление рождает пар, а пар – силу, дремлют лу – змееподобные духи вод и недр.
Легенды шепчут, что Падмасамбхава сковал их буйство ваджрой, превратив ярость подземного огня в целительный пир. И до сих пор, когда вода бьёт ключом, старики говорят: это лу ворочаются во сне, выдыхая то, что было сковано, но не побеждено.
Белые столбы пара вздымаются из расщелин, словно души, вырвавшиеся из подземного царства. Быстро прошла ночь. Я так и не успела обжить номер. Зато берег реки был мой.
         Утром, пока долина еще спит, появляются люди. Они обходят источник по часовой стрелке, совершая кору. В медных кадильницах тлеет санг – можжевельник, белый кипарис, зёрна ячменя. Дым поднимается, смешиваясь с минеральным паром, и уходит к вершинам, как мольба к горным божествам. Ветер рвёт молитвенные флаги, давно выцветшие от серы и ультрафиолета, но их трепет всё так же несет мантры в небо.
Кто-то зачерпывает воду деревянной чашей, трижды льёт её обратно на камень, шепча имя лу, и опуская ладони в тепло. Это не просто омовение. Это возвращение долга земле.
Вода здесь не лечит – она помнит. Помнит обеты, слёзы, молчание тех, кто приходил сюда до нас, и принимает всё без суда. Утром, когда солнце ещё не коснулось вершин, пар стелется над рекой, превращая долину в дымку из серебра, гости спускаются к воде, окунаются в тепло, идущее из недр. Это не просто отдых – это возвращение к началу, к тому месту, где огонь и вода, камень и дыхание сливаются в одно целое. Здесь время течёт иначе: медленно, как полноводная река, и глубоко, как источник, бьющий из сердца.
         Янбацзин – это место, где тонкая грань между мирами истончается до предела.
Здесь, на высоте, где воздух разрежен и каждый вдох – это малая молитва, земля не спит.
Она дышит…
         Это не просто геотермальные источники – это лу-кха, глаза драконов, скрытых в недрах. Местные говорят, что под базальтовой корой, где давление превращает воду в пар, а пар в силу, дремлют наги, водяные божества, разбуженные древними мантрами. Их тепло согревают бассейны, вырубленные в камне.
             2015 год.  Время, когда дороги в эти долины ещё были грунтовыми, а электричество появлялось на несколько часов в сутки. Ещё не было туристов с селфи-палками, лишь редкие странники, искавшие тишины. Вскоре придут асфальтированные дороги, отели с горячим душем в каждом номере, туристические группы с гидами. Но в тот год, в той гостинице у реки, ещё можно было остаться наедине с вечностью
               


                Озеро Намцо

         Мы были в пути уже пять дней. Машина ползла по серпантинам, поднимаясь всё выше. С каждым поворотом воздух становился всё прозрачнее и всё тяжелее. За окном проплывали перевалы с разноцветными молитвенными флагами – они трепетали на ветру, как лоскутья чьих-то старых молитв.
         Гид всё время говорил одно и то же. На каждой остановке, у каждого пригорка он поворачивался ко мне с одним и тем же выражением лица – немного заботливым, немного назидательным – и повторял: «Высокогорье не прощает. У вас заболит сильно голова. Отдыхайте. Не спешите. Пейте воду. Дышите медленно».
            Я кивала. Смотрела в окно. И внутри меня поднималось глухое раздражение.
Это постоянное «у вас, у вас, у вас» казалось мне каким-то театральным, почти назойливым. Мне хотелось просто ехать, смотреть, дышать – а он все время напоминал мне о моём теле, о моей слабости, о какой-то надуманной угрозе.
          Я тогда ещё не знала, что высота не спрашивает ни опыта, ни самоуверенности. Что она бьёт без разбора – и бьёт именно тех, кто слишком много о ней говорит.
           К озеру мы приехали уже затемно. Я вышла из машины – и меня обдало холодом.
Не просто прохладой, а настоящим, колючим, мокрым холодом, который пробирает до костей. Воздух здесь был такой разреженный, что каждый вдох приходилось делать усилием – будто ты пьёшь воду через слишком тонкую соломинку.
           Передо мной лежало Намцо. Огромное. Серо-голубое. Такое, что противоположный берег терялся в дымке, и казалось, - это не озеро, а море, забытое кем-то в горах.

                Великий Тибет!
           Здесь кладезь богов,
           Все тайны  в горах
           У священных озер.

           Тибетский паломник
           В поклонах идет,
           Флажки на ветру
           Разносят свой цвет,
           Мантры им вторят
           Горным эхом в ответ.

           Здесь воды святые,
           Они манят всегда,
           И их охраняет
           Вершин гор череда
         
          На мелководье, прямо в воде, стоял белый як. Украшенный цветными лентами, с колокольчиками на рогах. Местные тибетцы подвели его сюда специально – туристы фотографируются, платят, уходят. Як стоял неподвижно, будто привыкший к этой роли, и только ноздри его подрагивали на холодном ветру. Я посмотрела на него, на воду, на теряющийся в тумане дальний берег – и почувствовала, как что-то внутри сжимается. Вот оно. То самое место, ради которого стоило терпеть пять дней дороги.
        Я опустилась на колени у самого берега. Серо-голубая гладь плескалась тихо, почти ласково. Я протянула руку и зачерпнула воду ладонью – просто чтобы почувствовать её.
Чтобы прикоснуться к этой святыне так, как меня учили с детства. В культуре христианства святая вода – это  благословение. Её пьют, ею крестятся, ею умываются.
Прикосновение – это молитва.
      И вдруг за спиной – резкий голос. Я обернулась. Молодая китаянка, размахивая руками, что-то быстро, гневно говорила. Я не понимала всех слов, но смысл был ясен:
Воду трогать нельзя. Это святыня. Я оскверняю её.
       Я замерла с полными руками воды. Странно, но мне не стало стыдно. Я завидовала белому яку, который мог стоять в воде. Во мне поднялась волна возмущения. Была сломана моя мечта – прикоснуться к святыне так, как я умела. Я выпрямилась, вылила воду обратно в озеро и пошла прочь. Не оглядываясь.
       Я пошла бродить. Рядом с отелем стояли странные здания – квадратные, приземистые, похожие на ангары или сараи. Серый бетон, маленькие окна, тяжёлые деревянные двери. Я знала, что это храмы. Двери были заперты. Уже поздно. Внутри прячутся святыни. Вся сдержанная энергия в течение пяти дней ожидания приезда,
запрет на прикосновение к воде, мрачные пророчества гида о моем здоровье, - всё двигало меня к святыням так, будто не было преград. Молодой монах в бордовой одежде
задал короткий вопрос: «Открыть ?». И стал открывать тяжелые засовы на одной двери, потом на другой. Открыл все двери.
Я вошла. И сразу – запах. Густой, сладковатый, тяжёлый. Топлёное масло яка, благовония,
старое дерево, воск. Тусклый свет свечей выхватывал из темноты статуи Будды с добрыми полуприкрытыми глазами, яркие танки на стенах, алтари, заставленные чашами.
Монах открывал одно помещение за другим. Я шла за ним, и с каждым шагом что-то во мне затихало. Он не говорил ни слова. Задерживался до тех пор, пока я всё, что меня интересует рассмотрю.
      Когда я вышла обратно на холод, в ушах ещё звенела тишина тех помещений. Я поняла, что я ещё хочу к озеру, хочу прикоснуться к воде. Я завтра рано утром приду к воде.
         Направилась к ступе. Она была облита застывшим воском, жёлтая, будто живая от тысяч свечей, которые зажигали здесь паломники. Вечерний свет делал её почти тёплой.
Тут я заметила, что за мной кто-то наблюдает. Молодая тибетская пара – парень и девушка, стояли неподалёку и смотрели на меня. Не злобно, не с осуждением – а с каким-то детским, открытым восхищением. Они не отводили глаз. Не уходили. Просто стояли и смотрели. Мимо нескончаемым потоком двигались паломники.
          Может хотели о чём-то спросить, может просто не могли наглядеться на чужестранку
в их далеких горах. Глаза встретились. Были сделаны совместные фото. Добрые прикосновения к плечу. «Всё хорошо» - говорил этот жест. Они улыбались. И наконец ушли.
            Я посмотрела на ступу, на темнеющее озеро, на их удаляющиеся фигуры – и решила: утром я вернусь. Когда будет светлее. Когда поменьше людей. Чтобы спокойно побыть наедине с этим местом.
             Проснулась очень рано. Было ещё темно – три, может быть, четыре часа утра. За окном лавина дождя. Не просто ливень, а стена воды, которая обрушивалась с неба. Гроза. Молнии разрывали темноту, и в их свете я видела озеро – теперь оно было чёрным, сердитым, чужим. Гром бил так, что, казалось, дрожат сами горы.
            Я вспомнила собак. Вечером их было много – бродячие тибетские псы, они бродили вокруг отелей, вокруг монастырей, вокруг всего. Днём они спокойны. Ночью – нет. А в грозу, в темноте, на высоте почти пять тысяч метров – они наверняка были где-то рядом, прятались под крыльцом, сторожили. Мне стало страшно. Я не пошла на озеро.
Вечерние попытки продлить прибывание на озере ни к чему не привели. Не помогли даже звонки из Пекина директору турфирмы. Отъезд утром, после завтрака.
            И тут я вспомнила о нём. О гиде. О том самом, который с первой встречи пугал меня головной болью. Который раздражал меня своими предостережениями. Который теперь сам мучился – высота била его беспощадно. Вчера он держался за голову, был бледный, несчастный. На телефонный звонок ответил сразу. Через пять минут водитель и гид загрузил мою сумку в машину. Было ощущение, что они ждали под дверью моей команды к отъезду. Гид выглянул из машины – и я увидела в его лице такую благодарность, такую тихую радость от того, что мы уезжаем, что мне стало почти неловко. Мотор заурчал, дворники заработали в бешеном ритме, разгоняя на стёклах потоки воды. Я смотрела в зеркало заднего вида – как удаляется отель, как исчезает в грозе озеро, как скрываются за поворотом силуэты ступ и храмов. Гид сидел рядом с водителем, молчал, только иногда прикрывал глаза от боли. Я смотрела на его профиль - 
на морщинки у глаз, на напряжённые скулы – и вдруг поймала себя на странном чувстве.Не раздражения. Не злости. А какого-то тихого, почти невольного милосердия.
             Странно, как путешествия ломают наши ожидания. Я ехала за покоем. За духовным опытом. За моментом, когда можно прикоснуться к святыне в полном молчании, на рассвете, наедине. А получила урок человечности.
              Я так и не осталась у ступы на рассвете. Не прикоснулась к воде в тишине. Не услышала того самого трепета, о котором мечтала. Но в тот момент, когда он сидел, держась за голову, а дождь ударял по крыше, во мне вдруг поднялось не раздражение , - а сострадание.
Может быть, именно так и выглядит буддийское милосердие в реальной жизни: не в красивых словах, не в ритуалах, а в простом решении: «Ладно, уедем. Тебе плохо, и это важнее моих планов». Намцо так и осталось для меня озером в этом месте, к которому я не смогла прикоснуться так, как мне хотелось. Но, кажется, я всё равно его получила. Не в виде рассвета над озером. А в виде тихого решения уехать в предрассветную грозу, в темноте, ради человека, который всю дорогу боялся за мою голову, а в итоге страдал от своей.

Возвращение в Пекин.


Это был последний день. Я чувствовала это всем телом — какое-то тихое, почти физическое ощущение конца. Две недели прошли. Намцо, гроза, монастыри — всё складывалось в что-то целое, что вот-вот должно было закрыться, как книга.

Мы ехали в Самье. Гид сказал, что это первый буддийский монастырь в Тибете, построенный в VIII веке. Но когда я увидела его — я поняла, что слова ничего не значат.

Самье потряс меня. Не красотой — хотя он был красив. А какой-то абсолютной, тотальной непонятностью. Я стояла посреди этого огромного комплекса, смотрела на четыре ступы четырёх цветов — синюю, белую, красную, зелёную — расположенные по четырём сторонам света, и чувствовала, что это не просто архитектура. Это какая-то другая геометрия мира, которую я не могу прочитать. Мандала. Модель вселенной. И я — чужая в этой модели.

Внизу был действующий храм. Я вошла — и сразу меня обдало звуком. Монахи в бордовых одеждах сидели рядами, и вдруг из глубины помещения понёсся гул. Это были трубы — огромные, медные, длиной почти с человеческий рост. Они издавали такой низкий, вибрирующий, всепроникающий звук, что казалось — сейчас рухнут стены, сейчас взорвётся потолок. Этот звук не слушали — им наполнялись, он входил в грудь, в живот, в кости. Я стояла, прижав ладони к ушам, и не могла пошевелиться.

Наверху, в верхних залах храма Уце, я увидела троны. Четыре трона для медитации — для Далай-ламы, для высоких лам. Пустые, накрытые жёлтыми тканями, они выглядели так, будто ждут кого-то, кто вот-вот придёт. Я смотрела на них и чувствовала себя самозванкой — чужой в чужом храме, в чужой вселенной.

Когда мы выходили, у входа были магазинчики — незатейливые, простые. Там продавали диски с записями тех самых песнопений, которые я только что слышала. Я купила один. И ещё — шарфики, амулеты, маленькие статуэтки. Сувениры. Странно было думать, что я увезу с собой кусочек этого места в сумке, как будто его можно упаковать и увезти.

Обратно мы ехали вдоль реки. Брахмапутра текла медленно, широко, равнодушно. Я смотрела в окно и думала о том, что через несколько часов я уеду. Что это — конец. Что я так и не поняла Самье, так и не разгадала его геометрию, так и не научилась слышать эти трубы без страха.



Я с радостью попрощалась с гидом и водителем. Их сонные, усталые лица вдруг ожили, когда я протянула им конверт с чаевыми — самыми большими, какие только могла себе позволить. Они кланялись, благодарили, но я уже не чувствовала ничего, кроме облегчения. Никаких тёплых ощущений к ним как к людям у меня не возникло. Бесконечная дорога, его бесконечные предостережения о головной боли, его страдания на Намцо — всё это осталось позади, вместе с высотой, с холодом, с грозой.

Я села в самолёт. Место оказалось удивительным — у окна. Рядом расположился молодой китаец, который сразу же уткнулся в экран ноутбука. Я радостно смотрела в иллюминатор — мне всё нравилось: как уменьшаются горы, как белеют облака, как заканчивается этот странный, суровый, непонятный Тибет.

И вдруг мой попутчик оторвался от экрана. Посмотрел на меня — открыто, с интересом — и заговорил. Он изучал звёзды, планеты, Тибет — всё сразу, и с таким увлечением, что я не могла не ответить. У нас пошёл добрый, лёгкий контакт. Мы пожали руки, познакомились. Он был в очках, крепкого телосложения, высокого роста — и в нём было что-то тёплое, настоящее. Мне он понравился. С первой минуты.

Его имени я так и не запомнила. Странно — мы говорили о звёздах, о планетах, о Тибете, но имя растворилось. Может быть, потому что оно не было важно. Важно было другое — та открытость, тот интерес, который я больше никогда не находила ни в одном мужчине. Ни до, ни после.



Но тут объявили незапланированную остановку в Чэнду — всех повезли в отель. Огромный, с круглыми вращающимися столами в кафе, где ужинали все пассажиры. Мой сосед взял мой паспорт, что-то быстро говорил на ресепшене — он очень хотел поселиться со мной в одном номере, но ресепшн отклонил это  желание. Я просто наблюдала за этим. Мне выделили номер — с одной девушкой.

Вечером мы спустились на ужин. Я снова увидела его — но уже в кругу своих соотечественников. Он радостно с ними общался, смеялся, был в своей стихии. И тут я поняла — его здесь многие знают. Когда мы поднимались в номер на лифте, я почувствовала, что что-то изменилось. Той душевной близости, которая была в самолёте — когда мы говорили о звёздах, о планетах, о Тибете — больше не было. Вместо неё пришло отчуждение. Он был вежлив, но далёк.

Зато девушка, с которой меня поселили, была очень искренняя. И очень громко горевала. Оказалось, что этот молодой человек — её знакомый. Может быть, больше. Она не скрывала своих чувств, не стеснялась говорить о том, что проведёт эту ночь одна, без своего любимого, что у неё не будет сегодня никакой близости с ним. Я стала невольным свидетелем этого романа — или его отсутствия. Она говорила громко, ярко, не пряча ни обиды, ни тоски.

А я молчала. Потому что мне он тоже понравился. Но я не могла этого сказать. Не ей. Не ему. Никому.

И тут я сама отступилась. Не он. Не стереотип. Не имя. Я. Когда я увидела его в отеле, в кругу соотечественников, когда поняла, что его там многие знают, что та девушка — его знакомая — я сама сделала шаг назад. Сама создала дистанцию. Сама решила, что это не моё. Что я не вписываюсь. Что лучше уйти, чем остаться.

Утром мы садились в самолёт до Пекина. Я уже не села рядом с ним. Не потому, что не хотела — а потому, что поняла: всё изменилось. Та близость, которая была в воздухе над Тибетом, осталась там. Внизу, в горах, среди ступ и монахов. А здесь, в Чэнду, в огромном отеле, с громко горюющей девушкой — её больше не было.

---

Но удивительное дело — когда мы приземлились в Пекине, все китайцы просто растворились. Получали багаж, спешили куда-то, исчезали в толпе. И вдруг — подарок судьбы. Ещё один шанс. Мы столкнулись нос к носу у багажной ленты — он, я, наши чемоданы. Как будто само небо решило, что мы должны встретиться ещё раз.

И тут он поступил очень по-мужски. Взял мой багаж — просто взял, без слов, без объяснений. Как будто это было естественно. Предложил поехать с ним. Я отказалась. Тогда он вежливо спросил — куда мне нужно, куда я хочу. Без давления. Без настойчивости. Только то, что хотела я.

Мы поехали туда, куда я указала. В такси разговор стал веселее. Может быть, он хотел сблизиться — перешёл на такие, скользкие темы. Но в этом не было ничего грубого, ничего давящего. Это было просто — желание быть ближе. И я это чувствовала.

Когда я представилась — "Наталья, можете звать Наташа" — он улыбнулся. Я не сразу поняла, что эта улыбка значит. Позже я узнала, что имя "Наташа" в Китае — и не только в Китае, но и в Турции — стало нарицательным. Каким-то стереотипом, ярлыком, за которым стоит определённое представление о русских женщинах. Лёгких, доступных, готовых на приключения. Он смотрел на меня через эту призму — и вёл себя соответственно. Свободно. Слишком свободно.

Но сейчас, оглядываясь назад, я понимаю — он не был плохим. Он был светлее, прочнее, лучше, чем получился в моём рассказе. Та открытость в самолёте была настоящей. Тот интерес был настоящим. Эта встреча у багажной ленты была настоящей. Просто мир сложил для него такой образ — и он не смог из него выйти.

Я молчала. Смотрела в окно. Думала о том, как странно устроен мир: ты можешь быть кем угодно — учёной, писательницей, матерью, путешественницей — но в чужой стране тебя видят через один-единственный стереотип. И этот стереотип имеет твоё имя.

Потом я сказала, что мне нужно подъехать к одному зданию. Официальному, строгому, с колоннами и охраной у входа. Он рассмеялся. Сказал что-то вроде "Ябаолу?" — это знаменитый рынок в Пекине, где торгуют подделками, сувенирами, дешёвыми товарами. Он думал, что я еду туда. За покупками. За развлечениями. За чем-то лёгким и несерьёзным.

Я не стала его переубеждать. Просто смотрела в окно, как приближается здание. И когда машина остановилась, я вышла.

И тут произошло то, что изменило всё. У входа меня встречала моя группа — соотечественники. Серьёзные лица, деловые костюмы, официальные разговоры. И среди них — моя взрослая дочь. Она бросилась ко мне, обняла, и в одно мгновение я снова стала не "Наташей", не "Натальей" — а просто "мамой". Я выпрямилась. Подтянулась. Стала той, кем была на самом деле — женщиной с именем, с историей, с достоинством. И с дочерью, которая ждала меня здесь.

Он смотрел на меня из машины — и я видела, как меняется его лицо. Удивление. Недоумение. Может быть, даже лёгкое смущение. Он понял, что ошибся. Что я — не та. Что всё это время он разговаривал не с "Наташей", а с кем-то совсем другим. С мамой. С женщиной, которую встречает взрослая дочь.

Он оплатил такси. Вышел. Передал мой багаж моим знакомым — вежливо, сдержанно, уже без той фамильярности, которая была в машине. Мы посмотрели друг на друга — и всё. Без слов. Без объяснений. Без обещаний.

Он уехал. Я вошла в здание. И мы расстались — навсегда.

---

Может быть, именно так и заканчиваются настоящие встречи — не из-за того, что кто-то плохой, а из-за того, что оба боятся сделать шаг навстречу. Оба отступают. Оба выбирают безопасность вместо риска.

Но эта встреча — она осталась яркой. Я ею очень дорожу. По сей день.

Странно, как одно имя может разделить двух людей. Как стереотип может стать стеной, которую невозможно преодолеть. Как случайная встреча в самолёте над Тибетом может закончиться у официального здания в Пекине — с багажом, переданным через третьих лиц, с дочерью, которая превращает тебя обратно в маму, и молчанием, которое громче любых слов.

Мы просто встретились — и разошлись. Как два корабля, которые на мгновение осветили друг друга в темноте, а потом пошли каждый своим курсом.

Но я запомнила его лицо. Открытое, заинтересованное, тёплое — в самолёте. Удивлённое, растерянное — у здания. И я запомнила себя — ту, которая "подтянулась" у входа, которая стала строгой и сдержанной, которая показала ему, что она — не "Наташа". Она — Наталья. Она — мама.

Так закончилось моё путешествие по Тибету.Не грандиозными открытиями, не духовными прозрениями, а тихим моментом истины — когда ты понимаешь, кто ты есть, даже если мир хочет видеть тебя другой. И когда ты понимаешь, что иногда самые яркие встречи — это те, которые не случились до конца.