История санкций в науке в XX веке, польза или вред

Санкции в науке всегда подавали как воспитательную меру: «мы на стороне добра, поэтому отключаем вам конференции, гранты и железо». Но на практике это чаще не моральная хирургия, а удар по коммуникациям — и последствия расползаются куда шире цели. Южная Африка времён апартеида показывает это особенно ясно. Режим давили за расовую сегрегацию: шли финансовые ограничения, культурные и академические бойкоты, а в 1977 году Совбез ООН ввёл обязательное оружейное эмбарго.

Ответ ЮАР был не покаянием, а мобилизацией и попыткой обхода: Armscor/Atlas наращивали собственные разработки и «глубокие модернизации», параллельно работали серые поставки через третьи страны. Санкции режим не сломали сами по себе; они скорее поднимали цену нормальности и усиливали международную делегитимацию, пока внутренние изменения и политика не сделали апартеид неустойчивым. В итоге мобилизация помогла продержаться, но не сделала ЮАР технологически равной импортным лидерам и не «спасла» экономику: после 1994 оборонка резко ужалась. Да и наука была не “вне политики”, а просто удобный канал легитимации режима апартеида.

СССР — другой жанр: не только права человека, но и страх утечки технологий. С 1949 года CoCom ограничивал поставки вычислительной техники, электроники и станков двойного назначения в Восточный блок. Ответом стала догоняющая стандартизация: ЕС ЭВМ (с конца 1960-х) как семейство машин, совместимых с IBM/360–370 (по существу, обратная инженерия), плюс гигантская работа по копированию и «переводу» программной экосистемы.

Это закрепляло технологическую дистанцию: компонентная база, литография и приборостроение жили в режиме хронического дефицита и отставания, а смена поколений на Западе происходила быстрее, чем успевали догонять. Но запрещённые станки и ЧПУ всё равно попадали в СССР. Итог опять двойной: санкции подталкивали к мобилизации, но мобилизация часто оборачивалась дорогим копированием и закрытостью, а не рывком к фронтиру, а с перестройкой все это рухнуло.

Самая дорогая расплата — Германия после Первой мировой. Здесь санкции били по статусу и языку. В 1919 Англия и Франция создают International Research Council и новые международные союзы, фактически выталкивая немецких учёных из «легитимных» площадок. До 1914-го немецкий был одним из главных языков науки; на нем проводили большинство конференций и издавалось журналов, после войны он стал языком «проигравших»: новые сети и журнальные правила закрепляли английский и французский как «нормальные» языки. Выиграли те, кто контролировал послевоенные институты и редакции — сначала Франция и Британия, а в длинной перспективе английский язык стал частью геополитической ренты.

Этика же здесь разделялась еще со времен апартеида в ЮАР. «За»: не снабжать работающие на войну институты и организации технологиями, не легитимировать неугодный режим участием. «Против»: коллективное наказание, разрыв сетей доверия и удар по тем, кто не принимает политических решений.

Поэтому философы санкций и аккуратные практики тяготеют к таргетированным мерам — по конкретным военным организациям, проектам двойного назначения и их конкретным участникам, а не по паспорту и не по всей академии. Замечательный пример тут явил ЦЕРН, согласившийся "приютить" часть ученых из РФ в европейских организациях и позволивший ОИЯИ продолжать сотрудничество.

Но проще всего перекрывать визы, журналы и оборудование, и именно лично невиновные — аспиранты, ученые — чаще платят личную цену, те же, против кого санкции предполагались часто вне досягаемости. А кто выиграл становится понятно обычно много позже, это показывает история.