Зелёная тетрадь N2. 2

Телефонный звонок разорвал тишину.
— У моей соседки по квартире завтра день рождения, придёшь?
— Как-то неудобно, я её не знаю...
— Манана грузинка. Кавказцы любят много гостей. Я ей рассказал про тебя, она обидится, если не придёшь.
«Сергей всё молчит. Можно же мне немножко развлечься? Да и Михаил, вроде, неплохой человек. С ним интересно. Он столько много всего знает!» — Слова отдавались внутри Регины глухим, тягучим гулом, как завывание осеннего ветра. За окном московский вечер спускался сырым, промозглым покрывалом. Влажный воздух прилипал к коже, пахло далёким дымом костров. Ветер пробирался сквозь щели в рамах, и казалось, не холод, а само одиночество того человека просачивается в её тёплую квартиру, щекочет ноздри, заставляет вздрогнуть. Она представила его пустую комнату, тишину и ощутила горький привкус чая, заваренного в одиночестве. Голос Михаила в телефонной трубке звучал приглушённо, будто из-под земли, и в паузах между его словами Регине слышался шелест голых ветвей за окном, словно просящихся во внутрь.

— Хорошо, приду, — обещание сорвалось с губ едва слышным шёпотом и растворилось в  неподвижной тишине комнаты.
В ту же секунду за окном порыв ветра завыл в водосточной трубе, подхватил и понёс куда-то в чёрную влажную мглу клочья газет. Это был не ответ, а капитуляция перед этой всепроникающей сыростью, перед этим давлением атмосферы, которая сжимала город, словно тисками. Согласие было похоже на то, как у дерева, долго сопротивлявшееся урагану, вдруг с треском ломается сухая ветка и позволяет буре гнуть его ствол. Она чувствовала, как её решимость, хрупкая, как первый лёд на луже, прогибается под тяжестью чужой тоски и своей собственной, старой, как этот дождь, усталости. Теперь ей предстояло войти в самое сердце этого ненастья — в чужое одиночество и попытаться стать там на время тихим, тёплым очагом, пока за окном будет плакать и шуметь непогода.