Маленькая принцесса и злость

Маленькая принцесса забежала в комнату, красная, разъярённая, и, громко хлопнув дверью, встала напротив зеркала. Девочка  стала топать ногами и кричать. Олень с удивлением посмотрел на неё и несмело подошёл ближе.

— Что произошло, моя маленькая госпожа? Отчего ты так кричишь и кто тебя расстроил?
— Я злюсь...
— Злиться — это нормально... Но скажи мне причину, — мягко повторил Олень, присаживаясь рядом на ковёр.

Девочка шмыгнула носом, сжала кулачки и выпалила:
— Мне сказали, что принцессы не должны злиться! Что я должна быть всегда вежливой, тихой и улыбаться. А я не хочу! Я хочу топать ногами, когда мне обидно!

Олень кивнул и тихо сказал:
— Знаешь, даже солнце иногда закрывается тучами. И это не делает его меньше. Злость — как гром перед дождём: она приходит, говорит: «Мне больно» или «Это несправедливо» — и уходит. Если запрещать себе злиться, внутри накопится такой ураган, что однажды снесёт крышу.

Принцесса замерла.

— Но... разве злиться — это не плохо?
— Плохо — бить или обзываться, — ответил Олень. — А чувствовать злость — нормально. Главное — понять, что за ней стоит. Чего тебе на самом деле хочется? Чтобы тебя услышали? Чтобы извинились? Чтобы что-то изменилось?

Девочка вытерла слёзы.
— Во первых, чтобы перестали говорить, какая я должна быть...
— Тогда можно топать ногами. А можно сказать: «Я злюсь, потому что не согласна». И это будет по-настоящему смело.

Принцесса глубоко вздохнула, обняла оленя и прошептала:
— Кажется, гроза проходит...

Олень ласково потёрся носом о её ладонь.
— Вот видишь. Ты позволила злости прийти, и она начала уходить. Это как волна в море: если бороться с ней, она собьёт с ног, а если позволить себе покачаться — она отпустит.

Принцесса посмотрела в зеркало. Волосы растрепались, щёки красные, но глаза уже не горели гневом — в них светилось удивление.

— А что делать, если злость очень-очень сильная? — спросила она.
— Тогда можно сделать что-то безопасное. Покричать в подушку. Смять и порвать старую газету. Потопать ногами, как ты уже умеешь. Побегать по саду. Или даже сказать вслух: «Я злюсь! И это моё право».

— А ругаться можно?
— Словами — можно сказать «мне больно», «я обижена», «так нечестно». А вот обзывать других — нельзя. Потому что тогда злость перейдёт на другого человека, и вместо одной грозы станет две.

Девочка задумалась. Потом подошла к двери, приоткрыла её и выглянула в коридор.
— Папа? — позвала она тихо.

Никто не ответил. В замке было тихо.

Олень подошёл ближе:
— Твой папа сейчас в тронном зале принимает гостей. Но вечером он обязательно придёт к тебе.

Девочка опустила руку и вздохнула.

— Во вторых, Олень... я злюсь не только на то, что мне сказали про принцесс.
— А на что ещё?

Принцесса села на пол, обхватив колени руками.
— Я злюсь, что мама умерла. Я злюсь, что папа теперь всегда грустный и занятой. Я злюсь, что никто не играет со мной по-настоящему. И я злюсь, что иногда вообще не знаю, на кого злиться — просто тоскливо и тяжело.

Олень тихо лёг рядом, положив голову ей на колени.
— Это самая тяжёлая злость, — сказал он. — Когда нет виноватого, но больно. Её нельзя вылить на другого. Её можно только выплакать, вытопать, выдышать.

— Ты... ты не думаешь, что я плохая? Что мама бы расстроилась, если бы увидела меня такой?
— Твоя мама любила бы тебя любой. Даже злой. Даже кричащей. А твоя злость сейчас говорит о том, как сильно ты по ней скучаешь.

Девочка заплакала — уже без крика, тихо-тихо, уткнувшись в тёплую шерсть оленя.

— Мне её не хватает, — прошептала она.
— Знаю, — мягко ответил Олень. — И это нормально — скучать. Нормально — злиться от тоски. Нормально — плакать. Ты не сломана, маленькая госпожа. Ты просто живая.

Они молчали долго. Потом девочка подняла голову и вытерла щёки.

— А папе можно сказать про такую злость?
— Можно и нужно. Скажи ему: «Папа, я иногда злюсь, потому что скучаю по маме. Обними меня, пожалуйста».
— А он не испугается?
— Он тоже по ней скучает. Может быть, ваша злость встретится, и вам станет чуть легче вдвоём.

Принцесса помолчала и вдруг сказала:
— А ещё...ты говорил про злую тучу. Я хочу её нарисовать. Самую страшную и тёмную. Чтобы выплеснуть всё на бумагу. Можно?

— Конечно, — кивнул Олень. — Бумага стерпит всё. Она не обидится и не испугается.

Девочка достала из ящика стола большой лист бумаги и коробку с мелками. Она выбрала чёрный, тёмно-синий и багрово-красный.

Сначала она нарисовала огромную тучу, которая занимала почти весь лист. Потом добавила молнии — острые, рваные, как крик.

— Это моя злость, — сказала она, сильно нажимая на мелок. — Вот такая она огромная.
— Да, очень большая, — согласился Олень. — А что внутри тучи?

Девочка задумалась и добавила капли — но не дождевые, а тёмные, тяжёлые.
— Это слёзы, — прошептала она. — Которые я не показываю. Потому что не хочу, чтобы папа расстраивался ещё больше.
— Нарисуй и папу, — предложил Олень. — Если хочешь.

Принцесса взяла серый мелок и нарисовала внизу, под тучей, маленькую фигурку с опущенными плечами. Рядом пририсовала себя — ещё меньше.

— Мы оба грустим, — сказала она. — Но по отдельности.
— А что бы ты хотела?

Девочка помолчала, глядя на рисунок. Потом взяла жёлтый мелок — самый яркий, какой нашёлся — и провела между двумя фигурками тонкую линию.

— Чтобы мы вместе сидели, — тихо сказала она. — И чтобы папа сказал: «Я тоже помню маму. Давай грустить вместе, а потом сделаем что-нибудь хорошее».
— Напиши это, — посоветовал Олень. — Прямо на рисунке.

Принцесса неуверенно вывела большими неровными буквами в углу листа:
«ПАПА, МНЕ НУЖНО ТЕБЯ ОБНЯТЬ. И ТЫ МЕНЯ ОБНИМИ. ДАЖЕ ЕСЛИ МЫ ЗЛИМСЯ».

Она отложила мелок и долго смотрела на своё творение.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — мне стало легче. Туча всё ещё большая. Но она уже не давит.
— Потому что ты выпустила её наружу, — улыбнулся Олень. — Злость, которую прячут внутри, растёт. А злость, которую рисуют, кричат, вытаптывают или выплакивают, — становится меньше.

Принцесса свернула рисунок в трубочку.

— Я отдам его папе вечером. Прямо перед сном.

Олень кивнул:
— Смелый поступок.

Девочка поднялась с пола, отряхнула платье и подошла к зеркалу. Лицо было мокрым от слёз, глаза были красными, но в них не было злости.

— А сейчас... можно мы с тобой немножко потопаем? Только тихо, чтобы никто не испугался.

Олень чуть склонил рогатую голову.
— Можно. Но помни: мы топаем, чтобы выпустить пар, а не чтобы напугать замок.

И они топали — совсем чуть-чуть, пританцовывая у зеркала, пока на лице девочки не появилась первая за день настоящая улыбка.

Олень улыбнулся, сверкнув глазами:
— Мудрая принцесса. Даже мне есть чему у тебя поучиться.

Принцесса взяла рисунок, крепко прижала его к груди и вышла из комнаты — ждать вечера, чтобы сказать папе самое главное.

Конец