Статистически

Если в детстве я долго сидела, уставившись в одну точку, то обязательно приходила Майка, утыкалась мордой в колени и на своем, на собачьем спрашивала: “Чего грустишь?” Сейчас Майки нет – домашних животных мы так и не завели, а потому на коленях лишь обмылок телефона. Но разве он догадается, когда нужна поддержка? И тем не менее телефон вибрирует, выводя меня из оцепенения. Словно почувствовав неладное, он предлагает подборку фотографий разных лет, спрашивая на своем, высокотехнологичном: “Чего грустишь?”

Невероятно! Как я могла забыть, что сегодня годовщина?! Ладно Матвей, но я? Столько лет отмечали, отпуска подгадывали, бронировали, копили, худели (хорошо, хорошо: “худелА”), а тут раз – и рядовой понедельник, где-то между воскресеньем и июнем. Ну что же, посмотрим…


Восемь лет назад


Эту фотографию мы сделали в кафе, сразу после регистрации. Отлично помню тот день: каждая фраза, каждый взгляд как сцена из любимого фильма.

Вот зачем мы поперлись в ЗАГС в пятницу? Очередина! Нам же только расписаться, без посиделок. Знали ведь, что самый напряженный день, статистически.

Тьфу ты! Опять сказала это мерзкое слово. Сколько обещала не использовать его. Но не так-то просто следить за речью, когда из каждого угла только и слышно “статистически… статистически… статистически…”

– Какой у нас номер? – спросил Матвей

– Б16, – ответила я.

Надо же, до сих пор помню!

“Б” – значит “брачующиеся”. Еще есть литеры “Р” – “развод”, “С” – “смерть”, “Н” – новорожденный. Особняком стоит очередь с литерой “И” – “инфанты”. Те, кому наше статистически-ориентированное государство не рекомендует заводить семью. Благо таких немного.

Стоило Матвею спросить, как нас объявили. Наконец-то! Мой будущий муж волновался, хоть и не подавал вида. “Все будет хорошо, – прошептала я ему на ухо, – пятьдесят пять сотых – это ерунда.”

Галина Анатольевна Рожко. Ее нелепый бейдж как сейчас перед глазами: ФИО выделены жирным, курсивом и подчеркиванием, а фото, наоборот, мелкое, неразборчивое – не то лицо, не то маффин с изюмом.

Профессионала видно сразу: усталость и мизантропия. Если вдруг после десяти тысяч часов вдумчивого труда вы еще улыбаетесь, значит, нашли призвание. Но таких статистически мало… Брр… Опять это назойливое “статистически”!

Регистрация актов гражданского состояния, очевидно, не было призванием ведущего специалиста ЗАГСа Индустриального района. Человек, отправляющий “корабль под названием «Семья» в большое плавание”, встретила нас визгливым возгласом “Паспорта!”

Получив документы, Галина Анатольевна уставилась в монитор и плотным градом застучала по клавиатуре. Матвей зачем-то спросил про результаты тестов на совместимость, но ответа не получил. Я же сидела с идеально прямой спиной и через раз забывала дышать.

Стук клавиш резко оборвался. Галина Анатольевна помотала головой, увенчанной перманентной завивкой, будто шлемом. Откинувшись в кресле, она произнесла речь, собранную из словосочетаний-заготовок, как игрушечный домик из деталек конструктора:

– Раньше существовала практика бракоразводной медиации. Нелепость! Вместо того чтобы предотвращать создание сомнительных семей, пытались их поддержать. В чем смысл такой поддержки, когда брак фактически распался? Но нам повезло: мы живем в статистически-ориентированном обществе, где о таких вещах думают заранее. Превентивные меры – один из столпов социального благополучия.

Галина Анатольевна посмотрела в монитор и цокнула:

– Одиннадцать сотых. Эта величина ниже порогового значения в пять раз. Это очень мало. Очень.

Защипало переносицу. Кровь из рук будто вытекла – они стали легкие и непослушные. Одиннадцать сотых – это катастрофа! Мы становимся семьей инфантов, семьей non grata. Мы – статистически ненадежны, ячейка общества на грани распада. Но почему? Нам же так хорошо вместе!

Дальнейшее помню смутно, ведущий специалист вбивал в нас гвоздь с гравировкой “За свой счет”. Женская консультация в период беременности – за свой счет, роды – за свой счет, садик – за свой счет, детская поликлиника – за свой счет. Повышенные ставки по ипотеке, косые взгляды при приеме на работу. И самое страшное: если мы разводимся до того, как ребенку исполняется пять лет, его забирают органы опеки. Для государства этот вариант предпочтительнее, чем неполноценная семья. Маленькие дети легче переносят расставание с родителями – быстрее забывают. Статистически.

– Мы не разведемся, – крикнула я, – никогда! Мы… мы…

Профессионала видно сразу: невозмутимость и матерный взгляд. Галина Анатольевна спокойно дождалась, пока я сдамся, так и не придумав конца предложения, а после засыпала цифрами:

– Три фразы, которые я слышу чаще остальных: “Мы не разведемся”, “Мы любим друг друга” и “Мы – исключение из правил”. Все считают себя особенными, но с вероятностью восемьдесят две сотых семьи инфантов распадаются в первые четыре года. Давайте посмотрим на результаты тестов. Разница в образовании: высшее против среднего специального повышает вероятность развода на двадцать две сотых. Вы из многодетной семьи, а ваш супруг – нет: добавляем в копилку еще семь сотых. Уровень дохода ниже среднего – еще ноль шестнадцать. Ген рыжести…

– Мы молоды, – вмешался Матвей, не проронивший до того ни слова, – еще заработаем!

– Вот когда заработаете, – возразила Галина Анатольевна, – тогда и приходите. Так надежнее. Статистически.

– Мы уже пришли, – решительно заявил Матвей. – Где подписать?

Все-таки отличный у меня муж! Держит удар. Я раскисла, как гренка в супе, а он отдувается за двоих.

– Ваше право, – вздохнула ведущий специалист и протянула бумаги.

Перед уходом Галина Анатольевна обратилась ко мне негромко:

– Рекомендую поставить спираль.

– За свой счет?

– Нет, в рамках государственной программы.

– Я подумаю.

Разве можно грустить в июне, да еще в день свадьбы? Казалось, что нет. Из ЗАГСа мы отправились на прогулку. Шли через парк, по тополиной аллее, мимо фонтанов, каруселей и кованых скамеек; брели сквозь пух, лето и статистически-выверенный город. Мы шагали навстречу новой жизни, где наше счастье измерили, откалибровали и… посчитали ошибочным. Вы знаете, а в июне прекрасно грустится!

Когда солнце вышло на пик формы, а икрам осточертела гравитация, мы завернули в кафе. В честь свадьбы нам все-таки добавили талонов на “неправильное” питание, а Матвею даже повысили лимит на алкоголь. Женщинам до менопаузы этанол разрешен только в составе рецептурных лекарств.

– Я дам попробовать, – подмигнул Матвей, заказывая портвейн. – Только сначала съешь что-нибудь жирное. Это замедляет всасываемость на тридцать-сорок минут. Более точно сказать сложно, зависит от массы тела и объема пищи в желудке. Ты сколько весишь?

– Я не буду пробовать, – пытаясь избежать анатомических выкладок, ответила я.

Новоиспеченный супруг удовлетворенно кивнул.

Есть не хотелось. Еще меньше хотелось говорить о свадьбе, но Матвей достал результаты тестов и застелил ими весь стол.

– Гляди, – задумчиво сказал он, – у нас низкая сочетаемость рациона. В основном из-за молочных продуктов. Думаю, мне придется отказаться от лактозы.

– Я буду готовить для тебя на молоке, мне несложно.

– Ты не сможешь его покупать в достаточном объеме, заказ аннулируют.

– Оформим на твою карту. В чем проблема?

– Наверно, ни в чем…

Я сложила распечатки в стопку и убрала в рюкзак, но один за другим листы снова оказались на столе.

– Ты оценила важность собственной ванной комнаты в десять баллов из десяти, – не унимался Матвей. – Но почему? Это же просто место…

Матвей долго подбирал удачное определение, но так и не справился с задачей:

– …место, где мы… избавляемся от грязи. Пусть грязь остается вне квартиры. Комнаты в кондоминиумах с общей уборной порядком дешевле.

– Ванная – это место, где мы становимся чистыми, – возразила я, пытаясь сместить акценты. – Место, где можно побыть одной. Не хочу, чтобы кто-то…

Я не смогла продолжить мысль. Разревелась. Матвей подсел ко мне и обнял. Он долго думал над убедительными аргументами, ведь, по его мнению, только они способны успокоить. Наконец он взял листок с тестами и прочел: “Физическая совместимость, итого: 0.92”.

– Кажется, это наш козырь, – засмеялся он.

Я не могла не улыбнуться.

– Давай хоть снимок на память сделаем, – предложила я, – покажем миру, как мы счастливы.

Вот такая история у этой фотографии.

Вечером мы физически совместились. По-моему, на все сто.


Семь лет назад


Тоже хороший кадр получился, хоть и вспышка ярковата. Поздним вечером снимали, с вытянутых рук. В таких условиях чуда ждать не приходится, но главное ведь не это…

Иллюзий насчет медового месяца мы не питали. Неделю погостили у родителей Матвея в области, неделю копошились на четырнадцати квадратах в коммуналке.

Зато на первую годовщину мы наконец-то вырвались на море. Пусть холодное, пусть Балтийское, но все-таки… вырвались. Мне архитектура XVIII-XIX веков надоела сразу, как только познакомилась с экскурсоводом, а потому я старательно выискивала представителей маргинального подполья Северной столицы. Да они и не прятались. Питер всегда отличался свободомыслием, доля внесистемных работников самая высокая по стране. Не считая районов Крайнего Севера, конечно, где коренное население исторически… Да твою ж мать! Нахваталась от мужа. В общем, вечером мы забрели в какой-то сквер, где я впервые услышала саксофон…

Девушки в ярких одеждах танцевали прямо на улице, под белесым летним северным небом. Я смотрела на них и не могла отвести глаз. Одни ходили по газону босиком, другие пускали по кругу огромный стакан со свисающей на нитке чайной этикеткой. А как же гигиена? Тонизирующие напитки перед сном? Режим дня, наконец?

Довольно скоро я перестала задаваться ненужными вопросами. В светящихся лицах участников стихийного праздника читалось: “так тоже можно”. Зачем спорить? Зато Матвей завис основательно. Он превратился в камень, монумент, памятник Неизвестному Ботанику. В сумраке его черты проявились острыми  линиями: глаженые стрелки на брюках, прямой пробор, листовки с обзорной экскурсии, которые он так и не выбросил.

Я потянула Матвея за руку:

– Давай потанцуем.

Он не ответил.

Саксофон меня заворожил. Инструмент казался живым, он будто вырывался из рук музыканта. В этой борьбе рождалась мелодия, внешне нестройная, нелогичная, необузданная, но вместе с тем пламенная и настоящая, упорно доказывающая право на существование.

Я начала танцевать, а Матвей так и остался стоять истуканом. Пусть стоит…

По дороге в гостиницу он не проронил ни слова. Шел быстро, напряженно. На каком-то мостике со львами я его остановила:

– Давай передохнем, я устала.

– Танцы – изматывающее занятие, – прокомментировал он.

Сказав это, Матвей осекся, видимо, догадался, что получилось грубо. А потому тут же сменил тему и предложил сделать фото на память. Все-таки хороший у меня муж, чуткий. Хотя танцор, конечно, так себе. А меня долго упрашивать не надо! Я прислонилась к его слегка влажной рубашке и улыбнулась широко-широко, словно хотела подсветить экспозицию белыми зубами. Матвей в долгу не остался и тоже оскалился как мегалодон.

Лайков собрали…


Шесть лет назад


О! Это гастроли какого-то московского театра. Смешали Пушкина и Шевчука, взболтали и выплеснули в зрителя. Помню, как Матвей основательно загрузился в антракте:

– Я нашел текст песни, – удивлялся он, – перечитал первую строчку раз десять, но все равно ничего не понял! Слова будто случайно натыканы. Попробуй-ка угадай, что в песне “расстреливали”?

– Банки? – предположила я.

– Черта с два – “память”! Смотрим дальше… А как думаешь, чем именно стреляли? Пулями, ядрами, или, может, стрелами?

Я пожала плечами.

– Правильный ответ – “рассветами”! Как ты себе представляешь – “Расстреляли рассветами”? А вот следующая загадка: что делала “память”?

– Откуда мне знать? – отмахнулась я. – Никогда не слышала этой песни.

– Начни думать как автор, – иронизировал муж. – Чем нельзя стрелять? Рассветами. Куда нельзя стрелять? В память. Что не может делать память? Ну?

– Стричь ногти.

– В тебе просыпается поэт! В оригинале – “брести в поле”.

Вот такая театрально-музыкальная годовщина! Все-таки интересный у меня муж, въедливый.

– Прочти всю строчку целиком, – попросила я.

– “Расстреляли рассветами память, бредущую в поле”.

– Красиво…

Матвей только руками развел.

Именно этот момент, как муж постигает русский рок, и запечатлен на фотографии. В холле театра шнырял дедок с двумя камерами на шее и исподтишка снимал посетителей.

– Я – свадебный фотограф, – представился он. – Многое видел, многое подмечаю. Работа у меня такая… подмечать. Сделал несколько ваших снимков, хотите посмотреть?

– Но мы не фотографировались, – удивилась я.

– Лучшие кадры получаются, когда не позируют.

В растрепанных волосах старика, его мятой фланелевой рубашке и кожаном очечнике было что-то доверительное. Вы когда-нибудь видели дурного человека с кожаным очечником? Вот и я нет. А потому разговор завязался быстро.

Старик утверждал, что буквально по нескольким кадрам может не хуже статистика определить, разведется пара или нет. Не надо этих анкет, справок, шлемов с датчиками, расширенных зрачков и прочего. Все и так видно – как посмотрела, как улыбнулась…

– Сегодня с утра в ЗАГСе шабашил, – рассказывал он, показывая фотографию. – Видите, пара: девушка поправляет макияж, а жених пальцем телефон гладит. Даю им три-четыре года, не больше.

Старик листал снимки, удаляя неудачные.

– А это они же на официальной фотосессии. Глядите, как позируют – каждый сам по себе. Ну точно: пять лет максимум и талон с литерой “Р”.

Старик прищурился.

– Все-таки смаз! – с досадой сказал он. – Жаль, ведь такой ракурс! Диафрагму широкую выставил, хотел веснушки в фокус поймать, и все – выдержка поехала.

Сначала мне было неловко и по-своему жалко старика. Обидно, что в нашем передовом государстве до сих пор пенсионеры ищут подработку. Но если после десяти тысяч вдумчивых снимков он все еще улыбается, можно только позавидовать.

– Или еще пример, – старик показал другую фотографию, – посмотрите, как сидят, как держатся за руки. Видно, что оба устали, очередь не движется, духота. Но они вместе, они – одно целое.

– А где же наши фотографии? – поинтересовался Матвей. – Мы разведемся?

Как у мужиков все просто! Взять и в лоб спросить…

– Сами судите, – сказал старик и показал снимок.

Зараза! Он бы еще сфоткал, как я зеваю! Пока я подбирала слова, чтобы вежливо, но далеко, Матвей уже влез в разговор, причем на удивление добродушно. Я бы так не смогла.

– В ЗАГСе нам тоже негусто насчитали – одиннадцать сотых всего. Как думаете, этой статистике можно верить?

– Знаете, молодой человек, – юлил старик, – а ведь действительно стало лучше! Когда обществу вернули то, что десятилетиями искусственно выкорчевывали из сознания, когда плюнули на равенство и толерантность, когда взяли от каждого по возможностям, то действительно стало лучше.

О, началось… Если раньше мужики часами трепались о политике, то сейчас другая мода – статистика. Как же надоели эти тезисы: в математические классы только мальчиков, на социальную работу – девочек. У одних пространственное мышление, у других межполушарные связи. Выборки, вероятности… А я тут при чем! Навешали ярлыков: “единственный ребенок”, “зумер”, “клумбер”, “вторая группа крови”...

Я быстро потеряла нить разговора. Иногда, конечно, вслушивалась, но скорее от скуки:

– …распределение-то асимптотическое! – доказывал что-то Матвей. – Вы знаете, как сильно скачет уровень значимости при разном объеме выборки? Критерий Жака-Бера вообще нельзя использовать, пока правительство статистику не накопит. Они лишь недавно стали фиксировать данные в разрезе нацменьшинств, а уже придумали что-то запрещать!

– Мы с диаспорами бок о бок живем много лет, – спокойно парировал старик, – не обязательно считать квантили, чтобы говорить за распространение ЗППП или преступность. Откройте глаза, прогуляйтесь вечером по району.

– Стереотипы – бич современного общества! В основе всех законодательных инициатив должны лежать только проверенные факты, а не домыслы!

Невозможно слушать. Справедливости ради я не понимала и половины. В женских классах теовер с матстатом лишь на базовом уровне проходят. То немногое, что помню: правильно говорить “с вероятностью две сотых” – никаких “доля вероятности” или “два процента”! Зато начальная медицинская подготовка основательнее, чем у пацанов. И конечно, упражнения Кегеля на физкультуре.


Пять лет назад


Как мы отметили следующую годовщину? Не помню, отшибло. И фотография ни о чем не говорит: какие-то свечи, тарелки… Судя по всему, мы ели и делали это не в темноте. В целом про год могу сказать, что он выдался непростой, но продуктивный. Меня назначили старшей медсестрой, а Матвея – руководителем хоть и маленькой, но вполне себе исследовательской группы. Мы пропадали на работе, а дома едва сил хватало, чтобы раздеться. Из коммуналки перебрались на съемную квартиру, с собственной ванной. Согласовали с хозяевами косметический ремонт, который закончился покупкой обоев. Хорошо их удалось продать за полцены, когда выселялись.

Кажется, в том году я познакомилась с Егором. Только еще не знала, что он из этих… людей, не принявших новый уклад. Ему как-то удалось просочиться в отделение, хотя он не имел официальной работы и медицинской страховки. Впрочем, я знаю “как”: с улыбкой, напролом, отбиваясь от неудобных вопросов обаянием и харизмой. Типичный маргинал, перебивающийся случайными заработками и не менее случайными половыми связями.

Помню, как я хохотала, когда он с честными глазами рассказывал:

– Прихожу, значит, на экзамен по статистике, а препод спрашивает: что такое “мода”? А я ему заявляю: “вот свитер у вас вязаный, с узором – он немодный, такие только пенсы носят; а портфель из кожи еще ничего.”

Балагурил… Или еще:

– Что такое “генеральная совокупность”? Это когда на плацу все генералы округа собрались.

За подобные шутки Егору пришлось самому два года на плацу маршировать.


Четыре года назад


Узнаю это место – санаторий “Мечта”. Туда путевки только за выдающиеся результаты дают. И женам.

Санаторий больше напоминал детский лагерь: жидкие занавески, скрипучие кровати, общая зарядка по утрам и столовая с липкими клеенками. Но это ерунда, бытовой аскетизм с лихвой компенсировался прекрасными видами на реку и бор. Ничего рукотворного, чуждого: никаких крыш, заборов и проводов – только нетронутая природа.

Хорошо помню саму годовщину.

– Сергей Евгеньевич умер, – сказал Матвей, как только заметил, что я зашевелилась. – Учитель физики. Помнишь его?

Есть люди, к которым нельзя относиться равнодушно: их или обожают, или ненавидят. Сергей Евгеньевич был одним из них. Он не просто учил физике, он заталкивал, вдавливал в тебя знания, а заодно бережно взращивал чувство неполноценности.

– Как же не помнить? – ответила я. – Никогда не забуду, как он размышлял о жизни, пока мы писали контрольные.

Эта была его фишка. Ты, значит, сидишь, формулы царапаешь, пытаешься сосредоточиться и что-то успеть, а он расхаживает по кабинету и рассуждает:

– В жизни есть только две действительно важные вещи, – цитировала я Сергея Евгеньевича: – физика и любовь. Физику вы все равно знать не будете, поэтому научитесь хотя бы любить. А как тут научишься, если все время на торчишь на уроках?!

Матвей поцеловал меня.

– Но ведь справилась, – сказал он шепотом и погладил слегка выпирающий животик.

Все-таки хороший у меня муж, любящий. Но этого мало: надо и самой не быть идиоткой.

Новость о смерти учителя скомкала утро и задала ностальгический тон всему дню. Мы гуляли по берегу и молчали, думая каждый о своем. Матвей пускал блинчики, но легкая рябь проглатывала даже самые гладкие и перспективные камни раньше времени. Все равно как инсульт забирает лучших…

На берегу росла роскошная сосна, изогнутая и коренастая. Именно возле нее мы и сделали эту фотографию. Я надела широкое платье, но, если приглядеться, живот все равно видно. Внутри крепчал не то Матвеевич, не то Егорович. Но скорее все-таки Матвеич, чисто статистически. Черт, мне пора смириться с этим словом, с его вездесущностью и неминуемостью. Если тебе говорят одиннадцать сотых, значит…

Не хочу вспоминать этот период. Все навалилось… Порой складывалось ощущение, будто забежал в лабиринт и мечешься в нем, мечешься, а выхода нет. Просто нет! Не построили. Хочешь вернуться, туда к входу, где ведущий специалист с перманентной завивкой задает правильные вопросы, но это невозможно.

***

– Шишкевич. Кто Шишкевич?

Низкая полная воспитательница возвращает меня в сегодняшний день.

– Я… – кричу громче, чем стоило бы. – Я Шишкевич!

– Пройдемте.

Меня ведут по коридору с гладким бетонным полом, который звонким цоканьем встречает каждый шаг. На стенах детские рисунки, и надо признать, весьма добротные. Все-таки сейчас в интернатах с детьми занимаются здорово.

Через стекло сразу замечаю Его. Серьезный, сосредоточенный. Наверно, все-таки Матвеич. Пока чуть застенчивый, но это, говорят, нормально – привыкнет.

– Сегодня последнее свидание, короткое, – напоминает воспитатель. – Ребенок должен от вас отвыкнуть.

Слово-то такое странное, неестественное – “отвыкнуть”. Не надо таких слов.

– Пять минут, – настаивает воспитатель. – Расспросите о друзьях, занятиях, убедитесь, что у ребенка все хорошо. Явно проговорите, что здесь, в интернате, созданы прекрасные условия. Шибко обниматься не лезьте. Статистически, это…

– Верю, – прерываю я воспитателя. – Верю.

Но не обещаю.