Васины палестины

– Василий! Не хватает у тебя опять! Ещё полторы тыщи гони!
– Вы мне дайте, п-пожалуйста. Мне сегодня закончить н-надо. Одного тюбика мне не хватит, надо д-два. А я вам занесу п-потом. Об-бязательно!
– Ох, Василий! Куда ты эту краску деваешь?! Каждый ведь день ходишь! Ко мне даже чаще, чем к Татьяне в водочный отдел! Дородная, яркоротая продавщица универсама рассмеялась, глядя на подруг за соседними прилавками.

Василий, опустив голову, стоял перед владычицей художественных товаров Ангелиной. Смущённо тёр друг о друга перепачканные масляной краской руки. Вид у него был непрезентабельный: сухощавая фигура, угловатые плечи, усики, да редкая бородёнка. Носил Василий всегда один и тот же тоненький серый свитерок, летом меняя его на застиранную рубашонку неопределённого цвета. Однако повязывал сверху небольшой бирюзовый платок – свой флаг и символ принадлежности к художнической профессии. Платок этот был для него и символом его родного города Бирюзинска, который крепко любил и в который свято верил. Город располагался на небольшой речушке с красивым названием Бирюзинка. От неё и получил своё имя.

Вася жил в одной из комнат большого, старинного купеческого дома напротив единственного в городе храма. При большевиках дом разделили перегородкой на несколько помещений. В нём располагался штаб мало кого интересовавшей теперь коммунистической партии, зал бокса, а также несколько жилых квартир, включая Васину. Помимо комнаты, служившей ему и мастерской, и спальней, имелась у него ещё малюсенькая кухня, вместо прихожей. 

После окончания гражданской войны победители переименовали все улицы центра сообразно своей идеологии: Ленина, Большевистская, Партизанская, Краснознамённая, Комсомольская, Коммунистическая и так далее.  Дом Василия находился на Партизанской.

В понедельник с утра в квартиру к Васе зашёл начальник отдела культуры:
– Василий! Ядрить твою мать! Уже полчаса долбаю тебе в ворота! Ты чо, не слышишь нихрена? Ну, показывай давай! – велел начальник, проходя в мастерскую.
– Слушай, Василий! – продолжал он, осматривая холсты, расставленные по комнате. – У тебя тут сплошные церкви, купола золочёные, кресты. А на самом-то деле ведь ничего этого нет. Что это? Мираж у тебя или видения? Ты б не пил, Вася! Ну и сама техника: намазано, как попало, перспектива искажена, всё вкривь да вкось! Я понимаю, что ты учился в Суриковском, что у тебя образование! Ну а почему так рисуешь? Ты что, Пикассо, что ли? Не могу я эту мазню в музейном зале выставить! Ну придут на открытие из администрации. Что они скажут на подобное безобразие? Захерам мне такая радость? Я своей должностью рисковать не хочу, Василий! Извини!

После обеда в двери постучался Васин сосед, Семёныч:
– Здарова, Айвазовский! Ну что? Одобрили твою выставку? Нет?! А почему?
– Г-говорят, церквей слишком много…
– Хм… Ну и правда, Вась. Чего ты их столько рисуешь? Дались они тебе! Нарисовал бы вон натюрморты с цветочками или, скажем, баб голых! Сейчас модно это дело!  – Семёныч довольно хмыкнул.
– Давай, чо ли, загладим эту ситуацию! Полечим душу? – он извлёк из-за пазухи пол-литру.
Василий выпивал. Но не постоянно. Бывало, неделями оставался трезвым. А почему не выпивать? Денег не было. Перспектив тоже. Была одна только экзистенция, то есть существование. Однако и это неказистое существование Василию в принципе нравилось.
– Как Троицкую церковь взрывали, мне моя тётка рассказывала! – прокомментировал Семёныч.  – Вызвали бригаду взрывников из Красноярска. Задача сложная, кругом жилые дома. Людей эвакуировали. Первый раз бабахнули, у всех вокруг стекла повылетали, а храму хоть бы что, стоит. С третьего раза только поддался. Вот как строили тогда! А из того кирпича, что остался, на месте церкви потом школу построили, пятую-то! Царский кирпич! С клеймами!

Немного больше повезло другому храму, Вознесенскому. Колокола в своё время с него сбросили и переплавили на сельхоз-инструмент, а оставшиеся стоять стены покрыли шифером и сделали там бакалейный склад. После перестройки склад сначала «прихватизировали», а потом продали. И новый хозяин открыл в нём видеосалон, в котором днём крутил боевики, а ночами – эротику.

За этим и другими разговорами сидели допоздна:
– Опосля войны это было! Я уже в школу ходил! Представь – цены снижали!
– К-коммунисты? Не д-думаю. История д-давала им шанс.
– Ты знаешь какие морозы зимой стояли! Минус сорок пять на Крещение! Зато на Пасху уже босиком бегали!
– А у меня в-ваучеров не было! А что с ними н-надо было делать?
– Я захожу в магазин, а там спирт продают! Рояль называется. Рояль!
– А ты знаешь, что од-дна из с-самых известных картин Ван Гога — «Звездная ночь» – это вид из окна п-психиатрической б-больницы?
– Говорю тебе, у нас на рынке нормальной скумбрии нет!
– Понимаешь, С-Семёныч, Кант считал, что главное – это способность п-получения удовольствия от созерцания п-прекрасного, а для Платона к-красота не имеет самостоятельного значения, ибо выступает как ат-трибут б-божественной истины!
– Это я сейчас одинокий вдовец! А раньше я знаешь как?! В ряды их укладывал!
Семёныч засобирался домой, когда маленькая кухонька насквозь уже пропиталась табачным дымом, а банка из-под кофе, используемая в качестве пепельницы, доверху заполнилась окурками.

На следующее утро Василий проснулся от неистового, оглушающего чириканья воробьёв. «Весна!» – подумал он с ликованием. – «Дожил! Слава Богу!» И не то, чтобы у него имелись веские причины не дожить. Ну барахлило сердчишко. А у кого не барахлит? Василий очень не любил холод. Зима каждый раз становилась для него долгим и суровым испытанием, которое он переносил безропотно, согреваясь по нескольку раз на дню чаем, вскипяченным на печной конфорке в эмалированном чайнике, в перерывах между работой. Вот и сейчас, трясущимися с похмелья руками, он разорвал бумажный кубик индийского чая, щедро сыпанув заварки в открытое нутро чайника.

Подкрепившись горячим, ароматным напитком, Василий вышел на свежий, весенний воздух, ставший прозрачным и ярким. Густо пахло нагретой землёю и прелой прошлогодней травой. Кое-где ещё лежал снег, но ветки яблони-дички, растущей напротив дома, ожили, покраснели, что стало особенно заметно на фоне лазурно-синего неба. На набухших почках дрожали крупные, искрящиеся на солнце капли. Распушившиеся воробьи выясняли отношения в яблочной кроне, издавая весёлое и бойкое чириканье. Капель с крыши звонко выбивала перфорацию в недотаявшем в тени льду вдоль завалинки. К Василию пришло ощущение шального, лучистого счастья. Захотелось работать, выразить его на холсте.

Иногда к нему в мастерскую заглядывали бандиты, частенько заезжавшие и в соседний зал бокса. Верховодил у них Колун, получивший своё прозвище за то, что иногда использовал одноимённый инструмент в качестве аргумента в деловых переговорах. Колун был известен также своей тягой к искусству, регулярно ходил на все премьеры в единственный в городе театр, всегда надевая по этому случаю костюм и белую шляпу, а также покупая букет из пятидесяти роз для вручения наиболее понравившейся актрисе. Колун любил общаться с «богемой»:
– Вечер в хату, Василий! Как житьё-бытьё?
– Здравствуйте, г-господа-разбойники! Слава Богу!
– Чего тут у тебя? Опять кресты – купола? Геша, скинь куртак, светани ему свои! Во, видал! Вот это картина! Пять ходок! И крест у него, сечёшь? – 50 грамм золота, а цебура – 100! Как у попа!
Расстегнув кожаную куртку и задрав футболку своими пальцами в татуированных перстнях, бывший сиделец с гордостью выставил на показ свои регалии.
– Вот тебе конкретная «Третьяковская галерея»!
Довольный проведённой демонстрацией, Геша в тон своему товарищу громко расхохотался.
– Ладно, Василий, малюй свои шедевры, – уже более дружелюбно сказал Колун. – Вот тебе гостинец от нас – водка «Распутин»! Такую не пробовал, а? Там смотри, он подмигивает тебе на этикетке. И ещё держи блок сигарет LM – «Любовь мента»! Ха! Кури за моё здоровье! Считай, босяку – от братвы! Поедем мы. Стрелка у нас с чеченами.

Рисовал Василий исключительно трезвым. Он надевал старенький фартук, выдавливал на мольберт из сморщенных тюбиков краски и начинал творить. Мазок за мазком, и на холсте устремлялись в небо тонкие башни нарядных, воздушных церквей, золотились на них купола, играющие солнечными лучами. Парили над городом православные кресты, струила дугой через город свои чистые синие воды река Бирюзинка. Повсюду расцветали своим чудесным бело-розовым цветом сибирские яблони. Грудились вокруг церквей небольшие одно-, двухэтажные домики, подобно разновозрастным детям возле родителей, из труб над крышами тонкими струйками шёл вверх уютный сизый дымок. По городу тут и там ходили люди, и от этих людей шло свечение, подобное ангельскому. Всё это переливалось, скручивалось, соединялось и скрещивалось в причудливой сферической перспективе, словно автор смотрел на город с высоты птичьего полета, и никакая, даже самая мелкая деталь, не укрывалась от его внимательных, всевидящих глаз. И Василию самому начинало казаться, что летит он над своим городом, широко раскинув руки в стороны, растопыренные пальцы его походят на перья птицы, и сам он – всемогущий Творец, делающий ещё более прекрасной эту чудесную землю.

Минули девяностые. Не стало бандитов. Некоторых – в прямом смысле, другие, более удачливые, обзавелись заводами, газетами и пароходами, как в известном стихотворении, а то и вовсе избрались в государственную Думу. Исчезли ларьки с водкой «Распутин» и сигаретами «любовь мента».  Колуна «завалили» чеченцы. Семёныч переехал жить в Дом Ветеранов. Василий устроился преподавателем в местное училище культуры. Вместе с парой товарищей по цеху они посодействовали открытию новой художественной галереи, где начали выставляться сами и приглашать других мастеров.

Потом прошло ещё два десятка лет. Очень сильно изменилась жизнь маленького сибирского городка, в каком-то смысле сменилась эпоха. Василий всего один год не дожил до того, чтобы увидеть родной город таким, каким он был на его картинах. Подвело-таки сердечко, не сдюжило. Не стало художника, а его картины получили право выставляться в Москве и Петербурге, в Париже и Лондоне, в Стокгольме и Копенгагене.

Почти все храмы, разрушенные в Бирюзинске в «эпоху перегибов» прошлого века, восстановили. Заблестели повсюду новые купола. Преобразился город, стал наряднее, радостнее. Люди постепенно тоже стали меняться. И вот уже, как в стародавние времена, воспроизведённые на Васиных картинах, выстраиваются они зимой на Крещение в очередь возле иордани, чтобы окунуться во славу Божию. В мае вдоль улиц цветут яблони, наполняя воздух вокруг своим чудесным благоуханием. А центральный Спасский собор возле Васиного дома реконструировали. Старые купола заменили на новые, крытые сусальным золотом, со сверкающими наверху золотыми крестами.

Сейчас трудно сказать, предвидел ли все эти перемены Василий, когда расписывал свои холсты светлыми красками, и оттого так убеждённо, так настойчиво воспроизводил эту панораму родного города с разных ракурсов, или просто твёрдо и беззаветно верил в свой город, свою землю обетованную. А может быть, на самом деле все его картины были ничем иным, как божьими чертежами?
 


Февраль, 2026.

Примечание: Рассказ написан по мотивам и под впечатлением от творчества минусинского художника Сергея Васильевича Бондина, с которым автор был лично знаком.

Иллюстрация: С. Бондин "Крещение в иордани"