Ангел Таша. Гл. 62. Бесчестие и честь

          Документально-художественное повествование о Наталье Николаевне и Александре Сергеевиче,
           их друзьях и недругах.
   
    Попытка субъективно-объективного  исследования.

           «Вступление» на http://proza.ru/2024/06/15/601

                ***

                «АДСКИЕ  КОЗНИ»

                БЕЗДНА  ОДИНОЧЕСТВА

                МАСКИ  ПРЕДАТЕЛЬСТВА               

                «КАПИТАНСКАЯ ДОЧКА» И РУССКИЙ  ПЕЛАМ               
               

          «Есть три рода подлецов на свете: подлецы, убеждённые, что их подлость есть высочайшее благородство;
        подлецы, стыдящиеся собственной подлости при непременном намерении всё-таки её докончить и, наконец,   
        просто подлецы, чистокровные подлецы».

                Ф.М. Достоевский
                ***

                Я слышу вкруг меня жужжанье клеветы,
                Решенья глупости лукавой
                И шёпот зависти…

                А. Пушкин
                ***

              "Любовь долготерпит, милосердствует.  Любовь не завидует.
               Любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего,
             не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине.
           Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит".

                Апостол Павел  («1 Кор. 13: 4–7»)
                ***

               

            Свечи в кенкетах  освещают комнату, заставленную роскошной мебелью. Идалия, допущенная в этот рай, рассматривает диванчики в нишах, кушетки, трюмо, напольные часы, изящные столики красного дерева.  На стенах, обитых тёмно-оранжевым бархатом с золотыми узорами,  готические картины. Над ними – гирлянды, пальметты, под ними – золочёные кариатиды с вазами. 

      Отдыхая  в мягком кресле  с подлокотниками-грифонами, догадывается, что пригласила её к себе могущественная Мария Дмитриевна на разговор тет-а-тет с важной целью. Но какой? Не успевает додумать. Вот и  сама хозяйка.

    Не идёт – шествует тучная, прямая, как тумба, упрятанная в оборки и воланы. На широких плечах массивная голова с накладными буклями и модным тюрбаном.

  Барственно машет Идалии пухлая, в перстнях рука: не вставай, дескать. Тело падает в соседнее кресло. Свисают складки шеи,  мясистые брыли, едва виден курносый нос, жабьи глаза навыкате  привычно надменны. Голос одышливый, с сиплыми хрипами:

   – О чём задумалась мадам Полетика?

   – О чём? О ком – вы хотели спросить?

   – Угадаю: о виршеплёте Пушкине! Никак поэтишка не утихомирится: триумфатором ходит, повестушку свою читает в салонах, ему хлопают.

   Встрепенулась Идалия при упоминании ненавистного имени.

   – Вывернулся, и анонимка его не согнула! А вот Жорж претерпел: к свадьбе принудили.

   – Знаю, знаю, соболезную, – усмехается госпожа Нессельроде, обмахиваясь веером. – Барон Геккерн-младший теперь в страстную любовь к другой Гончаровой играет, а у самого кошки, небось, скребут на душе. Не заигрался бы. Пари-то проиграл?

   – Вы и о пари знаете?!

   – Я всё знаю, милочка! Не пора ли фигуры расставить по нужным нам местам?
 
   – Давно пора, – кивает Идалия, – да уж больно скромничает тихоня безъязыкая.

   – Очень вы с ней деликатничаете, – в голосе сарказм, в глазах холодная сталь. Говорит, как режет: – Надо общество полней, активнее оповещать!  Погромче! Повсюду! Без исключения всем! об интимных подробностях свиданий… Их ещё не было? Неважно.  Сделайте так, чтобы они были! Вам подсказать?

       Скрипнула дверь. На пороге собственной персоной самый красивый кавалергард Петербурга, а ныне и самый богатый жених. Его тоже пригласили: уж очень трепетный вопрос приходится обсуждать, молодёжь учить надо!

   Жорж целует руки дамам, садится ближе к Марии Дмитриевне, подобострастно заглядывая в её повлажневшие от приязни глаза. Но она начинает с укоров:

   – Как же это вы так, сударь мой, круто сменили курс? Неужели потерпели фиаско? Или пошли на поводу… А может, испугались?

     Бурно защищает Идалия свою пассию! Однако  визави и слушать не желает, ей свой план изложить надобно. В змеиной душе давно горит огонь мести, как на пиру Валтасара  сакраментальное  «Мене, мене, текел, фарес, уфарсин».

     Как ей хочется, чтобы сбылись для Пушкина вещие слова: «исчислил Бог царствие твое и положил конец ему».

     Её орудиями станут избранные. Однако, глядя на них,  душа сетует: «Как младенцам, всё разжевать приходится!»

    – Вам, барон, хватит почивать на лаврах, рано успокоились! Невесту приструните, влюблённая пава поверит всему, что скажете. А неприступную крепость побеждайте штурмом.  Понапористей!  Очаровывайте, уговаривайте,  главное – на виду у всех, на виду у мужа!

     – Но… – заикнулся было ловелас. Марья Дмитриевна, не церемонясь, прерывает, переходя на «ты»:

    – Что значит «но»? Сам Государь переживает за тебя, дружок, он взял с врага твоего слово: никаких  дуэлей!  Пусть Отелло, сколь угодно, бесится от ревности да скрыпит зубами – а больше ни-ни, не решится ни на что. Тебе – карт бланш, полный простор для импровизаций.  Не зевай, пока вовсе не потерял статус непревзойдённого  обольстителя, покажи французский шарм и кавалергардскую удаль, повесели нас.

    Впитывает каждое слово «ля фам фаталь» Идалия,  схватывая намёки на лету, но и для неё готово задание:

    – И вы, милочка, не теряйте времени. Пригласите скромницу к себе, а  Жорж  тут как тут. Она в двери, он – к её ногам… Наедине всё может случиться! Ишь, как глазки-то загорелись у нашего прелестника!  Знает,  что делать с дамами в таких случаях? Вижу, что знает!

      Колыхаясь телесами,  поощрительно  хихикает Марья Дмитриевна, полузакрыв жабьи глаза и подставляя руку для лобызания. Дантес, переглянувшись с Идалией, угодливо склоняет голову.

    Простившись с хозяйкой, гости уже на лестнице дают волю чувствам. Идалия страстно льнёт к Дантесу, пылко целует… У самых дверей шепчет:

      – Я не ревную, драгоценный мой, понимаю стечение обстоятельств! У-у, африканское  отродье! Как же он злит меня!  А эта ворона в павлиньих перьях до белого каленья доведёт… Но на мою приманку… да-да! неизбежно клюнет! Готовься к свиданию...

    Не свет уличного фонаря в  водянисто-бесцветных глазах дамы –  отблеск злобно мстительного душевного пожара.      
                ***   

        Как же случилось, что в эти последние месяцы жизни Александр Сергеевич вдруг оказался среди леденящих душу петербургских метелей – в одиночестве? Где давние преданные друзья? Где соратники, вначале так пылко поддержавшие  новый журнал?

     Увы, эйфория надежды на триумфальный успех растерзана клыками цензуры,  многоглазым жандармским присмотром, визгливой критикой булгаринских шавок.  Как тут не вспомнить Ивана Андреевича: «Ай, моська, знать она сильна, коль лает на слона!» Не о пушкинской ли ситуации эта басня?

    Книготорговцы, зависящие от всесильного спрута российской печати, неохотно брали «Современник» на продажу, боясь лишиться выгоды.

        Многим читателям, привыкшим  к развлекательным, лёгким, весёлым журналам Булгарина и его клики, новое издание показалось слишком  серьёзным. Нераспроданные экземпляры укоряющей грудой лежали на полках.
 
         Увы, первый тайм схватки с «жёлтой прессой» журнал для интеллектуалов проиграл  и, не говоря уже о гонорарах, не покрыл даже типографские расходы, типография тут же потребовала уплатить долг.

    В эту трудную минуту удар в спину нанес честолюбивый Краевский. Пушкин отклонил его план реконструкции «Современника», в ответ – заявление об уходе. Служа под началом Уварова, Краевский уговорил  князя Одоевского основать на паях «Русский сборник», поддержанный бы министром просвещения. В списке сотрудников и авторов Пушкин не упомянут. Несмотря на это, император отказал. Его краткое резюме: «И без того много…».
    
     Увы, прежних верных друзей в те трагические дни рядом с Александром не оказалось. Одни в Москве, другие на Кавказе или за границей.  Пущин и Кюхля – в бесконечно далёкой Сибири, болеет душа за них. Самого доброго и понимающего, Антона Дельвига,  судьба забрала в другой, наверное, более счастливый мир.

         Единственный, кто попытался защитить от травли и клеветы в прессе, – Владимир Фёдорович Одоевский, он   написал статью «О нападениях петербургских журналов на русского поэта Пушкина».  На архивной рукописи помета: «Писано незадолго до кончины Пушкина».

     Князь предлагал её в самые лояльные журналы – «Московский наблюдатель», «Литературные прибавления к «Русскому инвалиду», но  никто не решился напечатать.
 
   Жуковский всё время отдавал службе во дворце. Он уже давно понял, насколько  перерос ученик учителя, решив ни одёргивать питомца, ни поучать более.  Не одобрял  критического отношения к высоким особам, но не спорил – и то хорошо.

     Плетнёва отнимали лекции в университете, влияния в свете он не имел, на балах не появлялся, Дантеса и Геккерна не видел. Ещё дальше был от этого общества лицейский брат Константин Данзас.

   Михаил Виельгорский талантлив, дружелюбен, но  душа его целиком в бездонном и тёмном омуте светских обязанностей.

   Женщины-друзья: Элиза Хитрово, Евдокия Ростопчина, Катрин Мещерская, Екатерина Андреевна Карамзина – сочувствовали, но ничем не  могли помочь, а вернее – сами терялись в предположениях и догадках. Лишь после похорон поэта  открылась для них, как и для братьев Россет, для Александра Карамзина, молодого графа Соллогуба,  во всей гнусности интрига Луи Геккерна и мадам Нессельроде.

   Были ещё князь Вяземский и его жена… О, здесь особая роль, о сути которой  до сих пор разные мнения. Внимательно прочитала я очерки, воспоминания, записи дотошного Бартенева, письма и записные книжки самого Вяземского, сопоставила  с действиями, событиями, словами – и вот мой вывод.

    На первый взгляд, Пётр Андреевич – друг, соратник, единомышленник, а Вера Фёдоровна – искренняя, понимающая, заботливая подруга.  Александр ласково называл её  "княгиней-лебёдушкой»!  До последней минуты верил в её благожелательность, делился сомнениями и замыслами.  Она же, в согласии с мужем, вела двойную игру, а их поздние воспоминания, записанные но настоятельной просьбе Бартенева, – образец двуличия.

      Собрание сочинений Вяземского – 12 томов, один полностью посвящён Фонвизину, а вот о «лучшем друге», как называл он Пушкина, – кроме писем 1837 года, лишь отрывочные, несвязанные фразы в записных книжках, да и те – что самое настораживающее! – противоречат друг другу.

      Ах, как выразительно оба горевали сразу после смерти Пушкина!  Княгиня до последнего часа не покидала его квартиру, хотя фактически и помочь-то ничем не могла. Вяземский показательно рыдал на ступенях  церкви перед гробом, выносимым после отпевания.

         В февральских письмах – скорбь и высокие слова восхищения поэтом.  Но С. Абрамович предупреждает (и я с ней полностью согласна), что относиться к ним надо критически. Написаны они напоказ, на публику, ради собственного оправдания. В них масса фактических неточностей. 
   
        Самое первое письмо – А.О.Смирновой (Россет) в Париж.  И  сразу же ложь: «Что скажете вы о страшном несчастии, поразившем нас, как удар молнии, в тот момент, когда мы менее всего его ожидали?»

    Но – ведь на самом-то деле знали! И ожидали этот удар, ибо Пушкин буквально накануне рассказал Вере Фёдоровне об оскорбительном  письме Геккерну. Но они палец о палец не ударили, чтобы успокоить разгневанного Александра, урезонить наглого Дантеса или хотя бы в полицию обратиться.

        Напротив, князь упрекает самого поэта: «…причиной катастрофы был его характер, пылкий и замкнутый. Он с нами не советовался, и какой-то рок заставлял его постоянно действовать в неверном направлении».

     А какое направление, на их взгляд, было бы верным?  Смириться с оскорблением? Улыбаться негодяю? 

    Вторит мужу княгиня Вера: «…несчастная жертва своих страстей и несчастных обстоятельств» – это Пушкин.

    «…фатальный герой. Он убил Пушкина, чтобы самому не быть убитым» – это Дантес. И ни слова – о подлинных причинах дуэли, о низости отношения к жене поэта.

       Московского почт-директора, известного вам  А.Я. Булгакова, Вяземский просит переписать своё письмо и разослать всем знакомым в Москве – так началась эпопея неправды, полуправды  и фальсификаций. 
 
       В одном он прав:  «Пушкина в гроб положили и зарезали жену его городские сплетни, людская злоба, праздность и клевета петербургских салонов».  Ах, как хотелось ему за этим пафосом скрыть, что и его княжеская ручка, его сахарные уста тоже имеют отношение к сплетням и клевете.

      Именно из салона Карамзиных, где Софи, как попугай,  повторяла остроты и суждения «дядюшки Вяземского», вылетели в свет оскорбительные слухи о том, что Пушкин изменяет жене с сестрой  Александриной. Фонтан  чёрной грязи!  И об этом завзятая сплетница  Софи, брызгая слюной и чернилами, сообщает и брату за границу, и всем знакомым:

     «Пушкин скрежещет зубами… Натали опускает глаза и краснеет под жарким  долгим взглядом своего зятя, — это начинает становиться чем-то большим обыкновенной безнравственности; Катрин направляет на них обоих свой ревнивый лорнет, а чтобы ни одной из них не оставаться без своей роли в драме, Александрина по всем правилам кокетничает с Пушкиным, который серьезно в нее влюблен и если ревнует свою жену из принципа, то свояченицу — по чувству».
 
   Как вам такие выводы?!  Натали опускает глаза под наглым взглядом Дантеса – в чём тут безнравственность?! Александрина «кокетничает с Пушкиным», который   «скрежещет зубами» – как можно  это себе представить?! Пушкин «серьёзно (!)  влюблён в свояченицу», ревнует её «по чувству»! (к кому ревнует-то?!), а жену всего лишь «из принципа»! Даже опровергать не буду – только очень больно и горько на душе…
                ***
 
       Есть ещё одно весомое доказательство предательства  Вяземских. В поздних воспоминаниях неожиданно  резко  меняется тон обоих.

              Вяземский: «Пушкин сам виноват: после свадьбы он открыто ухаживал сначала за Смирновою, потом за Свистуновою  (Соллогуб). Жена сначала страшно ревновала, потом стала равнодушна и привыкла к неверностям мужа… Наталья Николаевна с ним была то слишком откровенна, то слишком сдержанна». /Откуда он это знает?!!!/
   
      Вяземская: «Пушкина чувствовала к Геккерну род признательности за то, что он постоянно занимал ее и старался быть ей приятным...  Хозяйством и детьми должна была заниматься вторая сестра, Александра Николаевна. Пушкин подружился с нею...
       Пушкин не скрывал от жены, что будет драться. Он спрашивал ее, по ком она будет плакать. «По том, — отвечала Наталья Николаевна, — кто будет убит». Такой ответ бесил его: он требовал от нее страсти, а она не думала скрывать, что ей приятно видеть, как в нее влюблен красивый и живой француз». 
 
    Космически безграничны беспардонные фантазии княгини, цинично воображение, отвратительна её ложь!
 
    В чём же, спросите вы, причины такого отношения? Уверена, главную роль сыграла – разъедающая их мелкие душонки банальная госпожа Зависть.   «Тошно думать о том, – писал в своём «Дневнике» Вальтер Скотт, – сколько злобных и гнусных чувств  пробуждает к жизни одно лишь упоминание о признанном совершенстве».

      «Декабрист без декабря», Петр Андреевич претендовал на то, чтобы стать лидером поколения – этого не случилось.

     Лидером стал Пушкин. Муза Вяземского угасала и чахла, а если и сияла в последние годы, то лишь отблеском славы Александра Сергеевича. Всё чаще друг критиковал его,  а  после статьи «Языков и Гоголь» назвал «князем в аристократии и холопом в литературе».  Не каждый такое  простит – Вяземский не простил.
 
     Постепенно из лагеря фронды он перешёл в  защитники престола, к концу жизни получил  все возможные высшие награды (орден Святого Александра Невского за год до смерти), умер тайным советником, обер-шенком, директором Главного управления цензуры. 

      «Твоя дорога – дорога чести» – это не о нём, Александр Сергеевич чуткой, скорбящей  душой видел маску предательства. Потому доверял больше молодому графу Соллогубу, чем старинному другу Петру Андреевичу.         
                ***

       А разве не одинока была в те трагические дни Наталья Николаевна?!
       С её застенчиво искренней, доверчивой  натурой, так и не научившейся интриговать, завидовать, сплетничать, в высшем свете подруг она за пять прошедших лет так и не приобрела. А вот завистниц - пруд пруди...

     Приглашений на балы и рауты множество. Её красота, наряды, поведение, каждое слово, взгляд, улыбка - всегда объект пристального наблюдения, тема пристрастного обсуждения. Быть всегда в центре внимания - легко ли это? 

    Безусловно умная, душевно чуткая, она видела и фальшь, и лицемерие, и притворство тех, кто улыбался ей, тая в глазах завистливое презрение. Сердце её страдало от несовершенства человеческих отношений. Но, увы, никому не могла она рассказать об этой боли - никому, кроме мужа.

   Ещё одна непреходящая боль тех дней для Наташи - отношения со старшей сестрой. После того как Дантес неожиданно (как гром среди ясного неба!)сообщил о страстной и тайной любви к Екатерине, и последующее сватовство, и подготовка к свадьбе - всё в отношениях с сестрой стало совершенно другим.

    Ну, не могла Екатерина скрыть взгляда победительницы. Когда горничная отдавала ей записочки от Жоржа, она читала их, краснея от удовольствия и восторга, целовала листки, прятала на груди.
   
    Однако эйфория прошла: Дантес стал вновь демонстративно преследовать Натали. И теперь взгляд старшей сестры зажигался ревнивой досадой и злостью. Винила она, конечно, не Жоржа, но сестру, упрекая в кокетстве и злоумышлении.

   Меж двух огней оказалась Наталья Николаевна, двуличие красавца кавалергарда открылось ей во всей мерзкой неприглядности.
 
   И всё-таки она не была одинока! Перед сном, и это давно уже вошло в привычку, она рассказывала Александру обо всём, что произошло за день, что взволновало,  огорчило или дома, в хозяйстве, с детьми, или вечером, в высшем свете. Верила ему безусловно, находила в его любви и ободряющих словах утешение, понимание, совет.    
                ***

       
       Дом Волконской на Набережной Мойки окутан январской предутренней мглою, оконные стёкла покрыты узорами изморози, крепко спят барышни, дети, слуги.

     Но чу… в одном из окон, смотрящих не на Неву, а на бывшие «бироновы конюшни» во дворе, мелькает огонёк свечи… второй, третьей…  Утвердившись в подсвечнике, они роняют жёлтые блики на  рассыпанные по столу бумаги,  чернильницу со смешной фигуркой арапа – подарком Нащокина, на склонённую кудрявую макушку хозяина кабинета.

      Проснувшись  раньше всех, он спешит сюда, пока никто не мешает и можно спокойно поработать. Запахнув архалук, листает роман  Бульвер-Литтона «Пелэм, или Приключения джентльмена». Порой хмыкает («Негодяев и у нас хватает!»), смеётся шуткам наблюдательного героя, порой  восхищается («Не в бровь, а в глаз, сударь!»), вздыхает («В жизни таких пруд пруди, а в литературе отечественной одни Выжигины торжествуют»). 
 
        Оторвавшись от книги, смотрит сквозь колеблющееся пламя, пытаясь увидеть… Вот он – Генри Пелэм, потомок обедневшего шотландского пэра, аристократ и денди. Тщеславен, умён, самолюбив. Такие «персонажи»  заполняют залы дворцов и особняков любой страны.  России тоже.

    Неужели продолжение «Онегина»? Отнюдь нет! Давняя задумка другая – история от первого лица и очень современная.  Русский авантюрно-приключенческий роман.

       Проза, эпический масштаб... Его новый герой, русский аристократ, подобно Пелэму, пройдёт сквозь блеск и грязь, почести и бесславие, безжалостно срывая  маски, покажет, что в  русском обществе есть мерзость ничтожества, но и красота душевная тоже есть.   Три года назад  написаны первые главы. 

       Бесшумно отворяется дверь. Тихо-тихо, почти невесомо скользит  кружевная тень. Останавливается, прислушиваясь к тихому голосу. С ногами на диван забирается…

    Александр, по давней привычке, негромко читает вслух:

        "...Отец мой имел 5000 душ. Следственно, был из тех дворян, которых покойный гр. Шереметев называл мелкопоместными, удивляясь от чистого сердца, каким образом они могут жить!  Дело в том, что отец мой жил не хуже графа Шереметева, хотя был ровно в 20 раз беднее. Москвичи помнят еще его обеды, домашний театр и роговую музыку». 
 
     «…Года два после смерти матери моей Анна Петровна Вирлацкая, виновница этой смерти, поселилась в его доме. Она была, как говорится, видная баба, впрочем, уже не в первом цвете молодости.

    …Мне подвели мальчика в красной курточке с манжетами и сказали, что он мне братец. Я смотрел на него во все глаза. Мишенька шаркнул направо, шаркнул налево и хотел поиграть моим ружьецом; я вырвал игрушку из его рук, Мишенька заплакал, и отец поставил меня в угол, подарив братцу мое ружье".

      Вторая глава? Университет в Германии… Краткий план, длинные рассуждения тут не нужны. Приказ отца – ехать служить в Россию.

     «…При отъезде моем дал я прощальный пир, на котором поклялся быть вечно верным дружбе и человечеству и никогда не принимать должности ценсора, и на другой день с головной болью и с изжогою отправился в дорогу".

         Диван предательски скрипнул. Александр поднимает голову – слава Богу, не сердится, но улыбается:

    – Почему не спишь, ангел мой?

    –  Без тебя? Холодно и грустно…

    – Полно грустить!

      Горячие губы согревают её нос, щёки, пальчики, заботливые руки укутывают пледом, подкладывая под спину подушку.

    – Я новый роман обдумываю. Дьявольская разница: роман в стихах и роман эпической прозою.

    – Вчера у Лизы-горничной видела книгу, – Наташа понимающе смотрит на мужа. –  Господина Булгарина сочинение «Похождения Ивана Выжигина». Лиза ахает, охает – восхищается  этим проходимцем, а мне узнавать о его гадких проделках душа не лежит.

     – Вот и правильно, нечего марать воображение скверными книжками, читая  описание преступлений и низкого разврата. У Булгарина разве живые люди?  Карикатуры, чучела, набитые доверху невообразимыми пороками. А в блестящие доспехи героя рядится моральный урод!   

     В голосе Александра недоумение и горечь. Умолкает, слыша вопрос:

     – А твой герой?

     – Мой герой… Называю его пока условно: русский Пелэм – Пелам… Пеламов… Пелымов. Как ты думаешь, душа моя, можно ли, рисуя человека использовать лишь одну краску?

    – Упаси Боже, конечно, нет!
 
    – Вот и мой Пелымов… Учился в Германии. Вернувшись, служит в полку, но умирает мать, и он беспечно транжирит наследство. «Я был в это время, — говорит он, — совершенным и в высшей степени самодовольным щенком». Впрочем, как, наверное, и я и многие другие в юности. Беспечность – свойство розовой поры. Его друг – Фёдор Орлов…

    – Не тот ли, – восклицает слушательница, – что на поле Бородина подскакал к французской коннице и убил из пистолета офицера перед самым фронтом.

     – Тот самый, милая, отчаянный храбрец. Но и авантюрист тоже отчаянный. Фальшивая карточная игра, разбой — не вымыслы. Мой герой помогает ему похитить девушку, выступает секундантом на дуэли, а после разбоя укрывает в своей деревне.

      Недоумевает чистая душа Наташи:

     – Как можно этакое?!
 
     – Можно, увы. Фёдору в сражении при Бауцене оторвало ногу… Впрочем, довольно о нём. Я уже переделал план и даже фамилию изменил. Но тебе разве интересно?

     – Мне всё интересно! А про сводного брата будет далее?

      Растроганный Александр обнимает жену, сердцем чувствуя её искреннее внимание.

   – Знаешь, не всё так просто… Мишенька – ловкий тип, parvenu, карьерист,    человек tres comme il faut, готов на любую подлость ради карьеры. Пишет донос на брата, женится на его невесте...

    – Это ужасно! А что же брат?

    – Пелымов? Он сохранит благородство души, пройдя через все испытания.

    – Испытания… – в глазах Наташи вдруг появляются слёзы. – Чем мы с тобой прогневили Матерь Божию? Дантес, словно дьявол во плоти, по-прежнему преследует меня. И Кати не стесняется… Уедем в деревню!

    Бережно осушая слёзы, Александр гладит жену по склонённой голове, прильнувшей к его груди.

    – Уедем, всенепременно уедем. Но позже. Зимой, царица моя, да ещё с детьми – опасно и неисполнимо. Я через стенку слышу, кашляет кто-то из сыновей. Пригласи Ивана Тимофеевича.

     – Приглашу, – кивает Наташа. – Гришенька простудился, он не такой крепкий, как старший.

    – Мой тёзка – крепкий орёл,  командиром вырастет! – с добродушной гордостью  смеётся  Александр. – Потерпи до лета! Не обращай внимания ни на француза, ни на сплетни.
 
      Он сжимает в руке исписанные листы. И сам увлекается, воспоминания морщат лоб:

     – По новым планам, будет роман из александровского времени. Расскажу о моих знакомцах. Представь «чердак», так называли мы салон  князя Шаховского.  Обожатели театра … Катенька Ежова, актриса и сердечный друг князя, душевно привечала нас. Среди героев – Авдотья Истомина, Грибоедов, Завадовский.
     Отдельно – дом Всеволожских. Никита — лучший из минутных друзей моей минутной младости. И общество умных, я знал их прекрасно:  Илья Долгоруков, Сергей Трубецкой, Никита Муравьев etc. Как же без них?

     //Напомню: это – будущие декабристы, мечтавшие видеть Россию без крепостного рабства.//

      Наташа,  согревшись в объятиях, слушает. Глаза мужа горят вдохновением, и ей понятно, почему так дорог ему новый замысел.

   – Соглашусь с Бульвером, аристократизм в его современном виде развращает  человека  и, в конце концов, губит. Ты ведь это сама видишь в петербургском «великом» свете.

     – Вижу. Но не все там одинаковы, – протестует Ташенька, прижимаясь теснее к мужу, словно пытаясь укрыться от  ледяного дыхания придворного  лицемерия.

     – Не спорю, милая, человек не капля, несущаяся в потоке. Он может… многое он может! Великий Вальтер Скотт любил повторять испанскую поговорку: «Я и время любых двоих одолеем!»…

    Споткнувшись, Александр хватает ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.  Чувствует, как тяжкий камень падает на сердце, мешая дышать. Темнеет в глазах…
 
     Наташин голос звучит издалека, словно из другой реальности, спасая от приступа, возвращает  к  жизни:

    – Милый, конечно, одолеем. Как Машенька, как Петруша Гринёв… Я плакала, читая "Капитанскую дочку"! О христианской любви твоя повесть, и в Евангелии сказано: "Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих".

     «За друзей своих…»

    Вновь горькие мысли сжимают терновым обручем голову. Не просто так подарил Александр любимому герою  очень знакомое имя. Ничто не просто в словах и замыслах Пушкина поздних лет! Не попытка ли это достучаться до сердца хамелеона, не скрытый ли намёк?

     Поймёт ли его Пётр Андреевич Вяземский, давнишний друг?  Да и друг ли он на самом деле? Интуитивно, «брюхом» (как частенько говаривал сам, объясняя  дар предвидения) Александр Сергеевич чувствовал фальшь, но, даже видя двуличие, верить  не хотелось. Отгонял болезненно обвиняющие мысли… 

         Пётр Андреевич Гринёв… Это и обращение к другу, и мольба, из глубины сердца вырвавшаяся: посмотри, вот каким  должен быть истинный, преданный друг, человек чести!


           Продолжение  Глава 63 "Я жить люблю..." 
 
   На иллюстрации Пётр Андреевич и Вера Фёдоровна Вяземские