Тайны щучьего зуба Гл 35. Игра в прятки

Глава 35. Игра в прятки

Третий день сторожу шкуры от добытых Витькой лис, соболей, куниц. Они, развиваясь на треногах, сушатся на ветру, а я, вооружившись удочкой, по утренней зорьке ловлю рыбу на поплавок или на спиннинг. После, или между этим, надиктовываю на диктофон свои наблюдения, о которых, когда вернусь отсюда домой, придумаю рассказы и размещу их на своем чате. Тринадцать тем уже «наговорил», которые потом обязательно разрастутся у меня на несколько похоже-непохожих историй.

Вот и сейчас, сидя на пайве, смотрю на поплавок, а вижу не его, а листик блокнота с записями тем, «пробегая» по ним глазами, вспоминаю, какую историю я еще мог пропустить, забыть. Под цифрой четырнадцать можно написать всего одно слово – «леший». Но, стоит ли за нее браться, тема избитая, раз пять, а может и десять, двадцать по-разному рассказывал о ней в своем блоге. Чего только не выдумывал, то чего было или не было. Хотя, хотя… Нет, нет, нужно какую-то другую идейку найти. Идейку-индейку.

Поплавок лег и поплыл в сторону. Подсекаю, окушок. Смотрю ему в глаза и спрашиваю, почему он не золотая рыбка? А он тут же из руки выскользнул и упал в воду. И правильно мне такой малыш не нужен, лежит, замерев бочком на водорослях, смотрит на меня. Тянусь к нему рукой, чтобы подтолкнуть рыбешку в воду, а он, поддался. Дотронулся до него, юркнул, больно уколов меня своим плавничком под ноготь. В самый нерв попал, и с травы не ушел, лежит на ней.

Хотел подтолкнуть его ногой, отпрыгнул в сторону и снова в этом положении находится, только уже лежит он на воде.

Махнул на него рукой и, поправив кишку на крючке, забрасываю удочку подальше в озеро. А полосатый напомнил о себе, сделав круг по верху воды, остановился под моим носом в том же положении, лежа на боку.

– Ну не нужен ты мне друг, – говорю ему. –  Был бы золотой рыбкой, попросил бы тебя сводить меня к щуке-великанше. Вот то другой разговор.

– Что, что?

Осмотрелся, кто это у меня переспросил. Никого. Наверное, шкурки под ветерком друг друга задевая, издали такой звук.

– Что, что?

– Да ничего, – резко подцепив ладонью окунька, отбросил его подальше от себя в воду.

– Чего сказал?

Хотел заново осмотреться по сторонам, но вовремя остановил себя от совершения этого поступка. Поплавок загулял, подсекаю, на крючке бьется такой же по размеру окушок, около ста грамм весом.

– Чего сказал?

Резко обернулся и обомлел, у кустарника рябины хантыйка стоит, в шапке  соболиной, щечки-шарики, улыбается, глазки-листочки рябиновые, словно в росе, искрятся.

Отвернулся от нее и не верится, что живая она, красоты необычной. Еще раз, только не резко, а медленно обернулся к ней, она самая, ее ладошка выглядывает из такого же по цвету, как шапка, соболиного рукава, держа в пальцах гроздь ярко-красных ягод.

– Кто ты? – Спрашиваю у нее, а у самого дрожь в локтях, дыхание прихватило.

– Аука.

– Хм, красивое у тебя имя, как сама, что глаз не оторвать!

– Чего сказал?

– Да, – и не знаю, что ей ответить, теряюсь, словно пацан какой, увидел красивую девушку, и опьянел.

– Ну, так?

– А-а, жаль, старик я уже.

Слышу, приближаются ее шаги ко мне. Жаль, вода не зеркало, рассмотрел бы ее лицо, а обернуться к ней, стыдно, сил не хватает, замер, как истукан!

– Возраст не помеха, – голос у нее, как протяжный приятный на слух, как звук флейты. Лицо красивое, как и голос.

– Ты, не голодная, Аука? Ухой угощу, хочешь? Или «пятиминуткой» – вареньем из брусники, а? И чай у нас вкусный.

– Хочу.

Оборачиваюсь к ней, а она в нескольких метрах от меня стоит, неописуемой красоты хантыйка, совсем девчонка. А задержать на ней взгляд стыдно, глянул в воду, как зеркало на себя – дед бородатый, с лицом неухоженным и неумытым. Стыдно-то самому на себя смотреть, не то, что показывать свое лико этой лесной девчушке. 
Удочка поползла в воду, да не медленно, а быстро. Хочу за нее ухватиться, да не успеваю. Вскочил на ноги и в воду, снова не успеваю, как торпеда пошла. Еще делаю два быстрых шага в озеро и, повезло, словил удилище, крепко его держу, чувствую мощь сопротивления мощной рыбина на той стороне лески.

В помощь правой руке добавил левую, приседая и выставляя вперед пятки, как могу, сопротивляюсь усилиям рыбы. И удержал ее. Подбадривает меня и красавица:

– Не упусти, не упусти!

А сколько ее слова силы мне прибавляют, знали бы вы. Делаю шаг назад, второй, третий, у рыбы уже силы на исходе, чувствую, что ее попытки вырвать у меня удочку иссякают. Хотя нет, еще дает рывок. Ух, и как сильно! Но, удержал удилище, не поддаюсь ее мощным рывкам. Следующий шаг назад, еще один…

Выхожу на берег, откидываю ногой, мешающую мне пайву, на которой только что сидел, и вхожу в кустарник. Его не сдвинешь в сторону, а двигаться необходимо, по другому рыбу не смогу вытащить на берег, по весу тяжелая, неподъемная.
И вот она на берегу. Окунь, такого крупного горбача еще не видел, по ширине с совковую лопату для снега, килограмма три весом. Вот это удача!

Ломая ветки, вылезаю из кустарника, и накрываю эту рыбину своим телом. Она бьется, пытается освободиться из-под моей тяжести, изворачивается. От боли, почувствовав, как ее иглы плавника прокалывают мне живот, отползаю от нее, дав ей свободы. Окунь обессиленным лежит на траве, как и я рядом с ним.

– Молодец! – Слышу похвалу красавицы хантыйки. Отгортаю подальше от воды обеими руками окуня, и смотрю на гостью. Луч солнца, пробившийся сквозь тучу, слепит меня. Вижу не ее лицо, а только форму ее тела, которое поворачивается ко мне спиною и исчезает.

– Аука, посмотри, какого красавца поймал! Сейчас запеку его и тебя угощу.

– А он малый.

– Малый? Неужели здесь и больше горбачи водятся.

– Чего сказал? Чего сказал? Догоняй.

И догнать не могу эту лесную красавицу, ускользает из глаз моих, даря мне всего секунду, чтобы увидеть ее исчезающий силуэт, то за деревом, то за кустарником, и услышать легкий зовущий к себе ее смех.

– 2 –

Иду-бегу за ней. Мелколесье заменилось деревьями-великанами, земля которого устлана темно-зеленым ковром лишайника. Иду по нему боясь наследить, чтобы не испортить ровность ровных линий этого ковра, пусть местами и косых, и выпуклых. Среди деревьев мелькает серый силуэт Ауки, околдовавшей меня своей лучезарной красотой. Я бегу, забывая смотреть под ноги, спотыкаюсь. Поскользнулся и съехал на спине в щель, похожую на берлогу. Но, к счастью…

И тут же тянется ко мне спрятанная в рукаве серого мехового халата ее ладошка. Я ее чувствую, как теплый воздух, обладающий какой-то необычной силой, тянущий мое тело за собой из этой ямы. Я хочу рассмотреть ее лицо, но солнечные лучи не дают такой возможности, ослепляя. И вот она тут же снова исчезает, зовя меня к себе:

– Ну, так, я тута-тута, не отставай.

За лесом болото зеленое, покрытое таким же темно-зеленым мхом, как лесной лишайник. А она, вот-вот ее догоню, но не успеваю, прячется теперь в тумане, который удерживают кустарники с золотисто-красными игрушками-листочками, еще не успевшими упасть на мох.

Впереди стена, покрытая слоями песка, глины, из узлов корневищ древесных. Вертикальная стена, вверх ее гляжу, смогу ли преодолеть, а шея не может так изогнуться, чтобы задрать голову и увидеть ее конец.

Повернулся к Ауке, а она рядом, почти рядом, крутится как юла и смеется. Шаг сделал к ней, а сверху на меня обрушилась громкая барабанная дробь, аж уши заложила. Да так скоро отстучала, как военный барабанщик, только кратко. Через несколько секунд заново повторилась дробь. О-о, это ж дятел отбивает где-то надо мною свою барабанную серенаду. Ищу его и не могу найти. Создается впечатление, что звук его стука приносит сюда сильное эхо.

Тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук, кажется, повторил столько же раз, сколько он ударил где-то по дереву.

Каа-ак, каа-ак – снова заломило в ушах от громкого  крика кедровки. За ним повторяет свою барабанную трель дятел – тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук.

Ищу по сторонам хоть что-то наподобие антенны или микрофона, с помощью которых так, в сотню раз, усиливаются, происходящие где-то звуки.

– А я тебе говорю, – раздается такой же громкий, и незнакомый мне голос какого-то мужчины, – три дня никого не видел, на лодке они уехали отсюда. Столет говорил одна моторка у избы стояла. Сколько мне еще ждать здесь их, а?
И в ответ ему, как понял, отвечают вроде бы по рации, потому что этот звук, глушат звонкие писки, с обрывками фраз:

– Жди и саа Ченчи го-оо-ри.

– Сейчас Столет пригнал стадо оленей, я с ним вернусь.

– А у-у сли приду-ут.

– Да что, дураки они, думаешь, не догадались, что их будем ждать здесь?

– Жди-иу ещеее

– Сам не тяни резину, прыгай в вертолет и по озеру их ищи. Я же тебе это в какой раз повторяю. Тоже и Ченчу повторю.

– Своолочь, я же тебя сгнооооууююю, – и за этим словом раздался сильный и продолжительный писк, и не выдержав его громкости, уши прикрыл ладонями.

Это, что же получается, за нами идет охота? Прав был Петрович.
И слышу, что где-то совсем невдалеке раздался в кустарнике шум листвы.

– Я пошла, догоняй, догоняй, – звонко щебечет Аука.

Ищу ее глазами, и только заметив раскачивающие их ветки в одном из мест, иду в ту сторону.

– Ау-у, ау-у, я здесь, – с другой стороны окликает меня Аушенька, и я бегу за ней, забыв, что нужно скрытно передвигаться, не то услышат меня охотники, что сверху стоят.

– А-у, я здесь.

И вот наша изба. Аука, ветерком обдала меня, закрутившись перед моими глазами. Наконец рассмотрел ее личико, которое тут же растворилось в воздухе, как и ее тело. И так обидно на душе: ведь понимал, что это была ненастоящая девушка невообразимой красоты, а всего-лишь видение.

Витька стоит у двери, тоже запыхавшийся, как и я, скидывает с плеча рюкзак, чем-то наполненный.

– Ты, где был? – Спрашивает он у меня.

– Там, – показываю рукой за избу, – Аука позвала.

– И тебя?

– Так, Витя, такое услышал там о нас с тобой. Короче, я понял, что за нами охота идет, да-да?

– Тоже слышал, – Груздев положил рюкзак на землю и упер ружье в стену избы. – Значит и тебя туда эхо привело?

– Живое оно, что ли, Петрович? Видел ее, как девушку, представляешь?

– Здесь это все возможно, – соглашается он. – А я наоборот, Ерофея, внука своего голос слышал, звал он меня, вроде даже видел его. На его зов пришел к обрыву. Ерофей там, только какой-то прозрачный, думал уже моя последняя минута жизни пришла. А тут разговор о нас услышал, как пить дать. В моей избе бандиты дежурят, выходит, ждут нас, – Виктор присел на ступеньку. – И верю ведь в то, что услышал, как пить дать. Значит, вовремя мы с тобой оттуда лодки убрали.
Виктор смотрит, сначала, показалось, что на меня, но – оказывается на кого-то другого и говорит с ним:

– Ерофей, а чьи они, Чачи, Ченча или еще кого? Жаль, что не знаешь. А-а-а, – и теперь Петрович смотрит на меня. – Ваня, он дух лесной – мис-хум. Добром платит нам с тобою за то, что дом их отремонтировали там.

– Какой дом?

– Ну, лабаз-святилище около Столетовского дома построили, и идолов там поставили, спереди менквов, а сзади мисс-хумов. Аука твоя дух Эха, а внук мой – тоже, выходит, как пить дать. Или он тот и та, одно вместе взятое, только в разных обличиях? А такое может быть? Мы с тобой вчера, случаем, мухоморов каких-то, не ели?

– Хи-хи-хи, я Аука, Аука, – и между нами в легком смерче закрутилась та самая Аука, от которой и глаз не отвести… 

Я себя ущипнул. И никого рядом нет, кроме Петровича. Наверное, вчера чем-то отравились. Случаем не рыбой, которую лиса у меня украла? Может она бешенством болеет?