Тайны щучьего зуба Гл 35. Игра в прятки

Глава 35. Игра в прятки

Третий день сторожу шкуры от добытых Витькой лисы, соболей, куниц. Они, развиваясь на треногах, сушатся на ветру, а я, вооружившись удочкой, по утренней зорьке ловлю рыбу на поплавок или на спиннинг. После, или между этим, надиктовываю на диктофон свои наблюдения, о которых, когда вернусь отсюда домой, придумаю рассказы и размещу их на своем чате. Тринадцать тем уже «наговорил», которые потом обязательно разрастутся у меня на несколько похоже-непохожих историй.

Вот и сейчас, сидя на пайве, смотрю на поплавок, а вижу не его, а листик блокнота с записями тем, «пробегая» по ним глазами, вспоминаю, какую историю я еще мог пропустить, забыть. Под цифрой четырнадцать можно написать всего одно слово – «леший». Но, стоит ли за нее браться, тема избитая, раз пять, а может и десять, двадцать по-разному рассказывал о ней в своем блоге. Чего только не выдумывал, то чего было или не было. Хотя, хотя… Нет, нет, нужно какую-то другую идейку найти.
Идейку-индейку.

Поплавок лег и поплыл в сторону. Подсекаю, окушок. Смотрю ему в глаза и спрашиваю, почему он не золотая рыбка? А он тут же из руки выскользнул и упал в воду. И правильно мне такой малыш не нужен, лежит, замерев бочком на водорослях, смотрит на меня. Тянусь к нему рукой, чтобы подтолкнуть рыбешку в воду, а он, поддался. Дотронулся до него, юркнул, больно уколов меня своим плавничком под ноготь. В самый нерв попал, и с травы не ушел, лежит на ней.

Хотел подтолкнуть его ногой, отпрыгнул в сторону и снова в этом положении находится, только уже лежит он на воде.

Махнул на него рукой и, поправив кишку на крючке, забрасываю удочку подальше в озеро. А полосатый напомнил о себе, сделав круг по верху воды, остановился под моим носом в том же положении, лежа на боку.

– Ну не нужен ты мне друг, – говорю ему. –  Был бы золотой рыбкой, попросил бы тебя сводить меня к щуке-великанше. Вот то другой разговор.

– Что, что?

Осмотрелся, кто это у меня переспросил. Никого. Наверное, шкурки под ветерком друг друга задевая, издали такой звук.

– Что, что?

– Да ничего, – резко подцепив ладонью окунька, отбросил его подальше от себя в воду.

– Чего сказал?

Хотел заново осмотреться по сторонам, но вовремя остановил себя от совершения этого поступка. Поплавок загулял, подсекаю, на крючке бьется такой же по размеру окушок, с триста грамм, не больше весом. Когда на рыбалке мне такой окунь попадается, радуюсь, не стесняюсь хвалиться таким уловом перед знакомыми. Но сейчас не тот момент, мне нужна рыбка поувесистей этой, чтобы не кости ее обгладывать на обеде, а хороший и сочный кусок рыбьего мяса жевать.

– Чего сказал?

Резко обернулся и обомлел, у кустарника рябины хантыйка стоит, в шапке  соболиной, по щекам – широко улыбается, глазки – листочки рябиновые, словно в росе, искрятся.

Отвернулся от нее и не верится, что живая она, красоты необычной. Еще раз, только не резко, а медленно обернулся к ней, она самая, ее ладошка выглядывает из такого же по цвету, как шапка, соболиного рукава, держа в пальцах гроздь ярко-красных ягод.       

 – Кто ты? – Спрашиваю у нее, а у самого дрожь в локтях, дыхание прихватило.

– Аука.

– Хм, красивое у тебя имя, как сама, что глаз не оторвать!

– Чего сказал?

– Да, – и не знаю, что ей ответить, теряюсь, словно пацан молодой, увидел красивую девушку, и опьянел.

– Ну, так?

– А-а, жаль, старик я уже.

Слышу, приближаются ее шаги ко мне. Жаль, вода не зеркало, рассмотрел бы ее лицо, а обернуться к ней, стыдно, сил не хватает, замер, как истукан!

– Возраст не помеха, – голос у нее, как протяжный приятный на слух, как звук флейты. Лицо красивое, как и голос.

– Ты, не голодная, Аука? Ухой угощу, хочешь? Или «пятиминуткой» – вареньем из брусники, а? И чай у нас вкусный.

– Хочу.

Оборачиваюсь к ней, а она в нескольких метрах от меня стоит, неописуемой красоты хантыйка, совсем девчонка. А задержать на ней взгляд стыдно, глянул в воду, а она как зеркало, старик передо мною бородатый, с лицом неухоженным и неумытым.
Стыдно-то самому на себя смотреть, не то, что показывать свое лико этой лесной девчушке. 

Удочка поползла в воду, да не медленно, а быстро. Хочу за нее ухватиться, да не успеваю. Вскочил на ноги и в воду, да не успеваю ухватиться за удилище, как торпеда пошла. Еще делаю два быстрых шага в озеро и еле успеваю ухватиться за него, хорошая рыбина попалась, тянет с такою большой силой, что удержать древко очень трудно в руках.

В помощь правой руке добавил левую, приседая и выставляя вперед пятки, как могу, сопротивляюсь усилиям рыбы. И удержал ее. Подбадривает меня и красавица:

– Не упусти, не упусти!

А сколько ее слова силы мне прибавляют, знали бы вы. Делаю шаг назад, второй, третий, у рыбы уже силы на исходе, чувствую, что ее попытки вырвать у меня удочку иссякают. Хотя нет, еще дает рывок. Ух, как сильно! Но, удержал удилище, не поддаюсь ее мощным рывкам. Следующий шаг назад, еще один…

Выхожу на берег, откидываю ногой, мешающую мне пайву, на которой только что сидел, и вхожу в кустарник. Его не сдвинешь в сторону, а двигаться мне вперед необходимо, по другому рыбу не смогу вытащить на берег, по весу тяжелая, неподъемная.

И вот она на берегу. Окунь, такого крупного горбача еще не видел, по ширине с совковую лопату для снега, килограмма три весом. Вот это удача!

Ломая ветки, вылезаю из кустарника, и накрываю эту рыбину своим телом. Она бьется, пытается освободиться из-под моей тяжести, изворачивается. От боли, почувствовав, как ее иглы плавника прокалывают мне живот, отползаю от нее, дав ей свободы. Окунь обессиленным лежит на траве, как и я рядом с ним.

– Молодец! – Слышу похвалу красавицы хантыйки. Отгортаю подальше от воды обеими руками окуня, и смотрю на гостью. Луч солнца, пробившийся сквозь тучу, слепит меня. Вижу не ее лицо, а только форму ее тела, которое поворачивается ко мне спиною и исчезает.

– Аука, посмотри, какого красавца поймал! Сейчас запеку его и тебя угощу.

– А он малый.

– Малый? Неужели здесь и больше горбачи водятся.

– Чего сказал? Чего сказал? Я пошла, догоняй.   

И догнать не могу эту лесную красавицу, ускользает из глаз моих, даря мне всего секунду, чтобы увидеть ее исчезающий силуэт, то за деревом, то за кустарником, и услышать легкий зовущий к себе ее смех.

– 2 –

Иду за ней, и не как догнать не могу. Мелколесье заменилось деревьями-великанами, земля которого устлана темно-зеленым ковром лишайника. Иду по нему боясь наследить, чтобы не испортить ровность его линий, пусть и косых, выпуклых, облегающих корни деревьев, нижнюю часть их стволов. И среди них мелькает серый силуэт Ауки, околдовавшей меня своей лучезарной красотой. Я бегу, забывая смотреть под ноги, спотыкаюсь. Поскользнулся и съехал на спине в щель, похожую на берлогу. Но, к счастью…

И тут же тянется ко мне спрятанная в рукаве серого мехового халата ее ладошка. Я ее чувствую, как теплый воздух, обладающий какой-то необычной силой, тянущий мое тело за собой. Я хочу рассмотреть ее лицо, но солнечные лучи не дают такой возможности, ослепляя. И вот она тут же снова исчезает, зовя меня к себе:

– Ну, так, я тута-тута, не отставай.

За лесом болото зеленое, покрытое таким же темно-зеленым мхом, как лесной лишайник. А она, вот-вот ее догоню, но не успеваю, прячется в тумане, который удерживают кустарники с золотисто-красными игрушками-листочками, еще не успевшими упасть на мох.

Впереди стена, покрытая слоями песка, глины, из узлов корневищ древесных. Вертикальная стена, вверх ее гляжу, смогу ли преодолеть, а шея не может так изогнуться, чтобы задрать голову и увидеть ее конец.

Повернулся к Ауке, а она рядом, почти рядом, крутится как юла и смеется. Шаг сделал к ней, а сверху на меня обрушилась громкая барабанная дробь, аж уши заложила. Да так скоро отстучала, как военный барабанщик, только кратко. Через несколько секунд заново повторилась дробь. О-о, это ж дятел отбивает где-то надо мною свою барабанную серенаду. Ищу его и не могу найти. Создается впечатление, что звук его стука приносит сюда сильное эхо.

Тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук, кажется, повторил столько же раз, сколько он ударил где-то по дереву. 

Каа-ак, каа-ак – снова заломило в ушах от громкого  крика кедровки. За ним повторяет свою барабанную трель дятел – тук-тук-тук, тук-тук-тук-тук.

Ищу по сторонам хоть что-то наподобие антенны или микрофона, с помощью которых так, в сотню раз, усиливаются, происходящие где-то звуки.

– А я тебе говорю, – раздается такой же громкий, и незнакомый мне голос какого-то мужчины, – три дня никого не видел, на лодке они уехали отсюда. Столет говорил одна моторка у избы стояла. Сколько мне еще ждать здесь их, а?

И в ответ ему, как понял, отвечают вроде бы по рации, потому что этот звук, глушат звонкие писки, с обрывками фраз:

– Жди и саа Ченчи го-оо-ри.

– Сейчас Столет пригнал стадо оленей, я с ним вернусь.

– А у-у сли приду-ут.

– Да что, дураки они, думаешь, не догадались, что их ждет?

– Жди-иу ещеее

– Сам не тяни резину, прыгай в вертолет и по озеру их ищи. Я же тебе это в какой раз повторя. Тоже и Ченчу повторю.

– Своолочь, я же тебя сгнооооууююю, – и за этим словом раздался сильный и продолжительный писк, и не выдержав его громкости, уши прикрыл ладонями.
Это, что же получается, за нами идет охота? Прав был Петрович.

И слышу, что где-то совсем невдалеке раздался в кустарнике шум листвы.

– Я пошла, догоняй, догоняй, – звонко щебечет Аука.

Ищу ее глазами, и только заметив раскачивающие их ветки в одном из мест, иду в ту сторону.

– Ау-у, ау-у, я здесь, – с другой стороны окликает меня Аушенька, и я бегу за ней, забыв, что нужно скрытно передвигаться, не то услышат меня охотники, что сверху стоят.

– А-у, я здесь.

И вот наша изба. Аука, ветерком обдала меня, закрутившись перед моими глазами. Наконец рассмотрел ее личико, которое тут же растворилось в воздухе, как и ее тело. И так обидно на душе: ведь понимал, что это была ненастоящая девушка невообразимой красоты, а всего-лишь видение.

Витька стоит у двери, тоже запыхавшийся, как и я, скидывает с плеча рюкзак, чем-то наполненный.

– Ты, где был? – Спрашивает он у меня.

– Там, – показываю рукой за избу, – Аука позвала.

– И тебя?

– Так, Витя, такое услышал там о нас с тобой. Короче, я понял, что за нами охота идет, да?

– Тоже слышал, – Груздев положил рюкзак на землю и упер ружье в стену избы. – Значит и тебя туда эхо привело?

– Живое оно, что ли, Петрович? Видел ее как девушку, представляешь?

– Здесь это все возможно, – соглашается он. – А я наоборот, Ерофея, внука своего голос слышал, звал он меня, вроде даже видел его. На его зов пришел к обрыву.
Ерофей там, только какой-то прозрачный, думал уже моя последняя минута жизни пришла. А тут разговор о нас услышал, как пить дать. В моей избе бандиты дежурят, выходит, ждут нас, – Виктор присел на ступеньку. – И верю ведь в то, что услышал, как пить дать. Значит, вовремя мы с тобой оттуда лодки убрали.

Виктор смотрит, сначала, показалось, что на меня, но – оказывается на кого-то другого и говорит с ним:

– Ерофей, а чьи они, Чачи, Ченча или еще кого? Жаль, что не знаешь. А-а-а, – и теперь Петрович смотрит на меня. – Ваня, он дух лесной – мис-хум. Добром платит нам с тобою за то, что дом их отремонтировали.

– Какой дом?

– Ну, лабаз-святилище около Столетовского дома построили, и идолов там поставили, спереди менквов, а сзади мисс-хумов. Аука твоя дух Эха, а внук мой – тоже, выходит, как пить дать. Или он тот и та, одно вместе взятое, только в разных обличиях? А такое может быть? Мы с тобой вчера, случаем, мухоморов каких-то, не ели?

– Хи-хи-хи, я Аука, Аука, – и между нами в легком смерче закрутилась та самая Аука, от которой и глаз не отвести…      

Я себя ущипнул. И никого рядом нет, кроме Петровича. Наверное, вчера чем-то отравились. Случаем не рыбой, которую лиса у меня украла? Может она бешенством болеет?