Записки лишнего человека

Текст создан без участия ИИ

Записки лишнего человека

                "Но сон зловещий ей сулит
                печальных много приключений..."
                А.С. Пушкин.

Предисловие

Данная рукопись была обнаружена в подвале заброшенного дома в критическом состоянии. Бумага рассыпалась при прикосновении, а чернила расползлись и выцвели так, что многие фрагменты текста пришлось восстанавливать по смыслу. Что это – подлинные записки вымышленного персонажа или литературная компиляция, судите сами.

***

  23 марта, год 1825

С некоторых пор я пристрастился к бумаге. Это занятие не литературное, а психологическое. С людьми я больше не общаюсь: в свете их нет, а так уж устроен человек, что должен хоть кому-нибудь открыть душу, разделить радость и печаль. Особенно печаль. Когда жизнь была сплошным праздником, писать мне было лень, но сейчас это последнее, что спасает мой изнеможденный рассудок. Когда мысли бурлят и чувства терзают меня совсем невыносимо, я хватаюсь за перо, и словно бы легче. Будто сошёл со сцены в партер. И трагедия тотчас превращается в глупый фарс: мрачный муж застукал старого волокиту. В реальности – катастрофа, на бумаге - сюжет для водевиля!

Эх! Встретить бы сейчас Пушкина! Вот кому бы я излил душу! Может, съездить к нему в Михайловское? То-то он обрадуется, то-то удивится! А я ему скажу: «Здорово, брат Пушкин! Не ожидал?» Может, и в самом деле как-нибудь заеду. Но не сейчас. Сейчас буду разбираться сам. Да, счастье было близко. Но ведь сделанного не исправишь, зачем же тогда локти грызть: «Как было бы хорошо, если б Ленский был жив; как было б хорошо, если бы Татьяна стала моей…»  Если бы да кабы! Ох, как они терзают меня! Чтобы их угомонить, хочется напиться и биться головой о стену. Как раз от этого и спасает бумага. На бумаге всё кажется проще. Например, когда я злюсь, то в груди словно горит огонь, а когда записываю: «Я злюсь, потому что глуп», то пламя стихает.  Вот и сейчас: пишу, и будто отпускает… Да и было ли бы оно, счастье? Ведь женись я тогда от делать нечего, то всё так бы и случилось, как я предрекал: и недостойный муж, и несчастная жена, и горечь разочарования. А я бы так и не познал любовь. Опять в памяти всплыла моя мерзкая рисовка в саду. Сколько гадостей я наговорил тогда Тане! А может быть, я действительно не создан для блаженства? Может быть, мой удел - страдание, и я подсознательно к нему стремлюсь?

24 марта

Проснулся среди ночи от привычного кошмара и больше не спал. Воспоминания потекли привычной чередой: Татьяна, Ленский, Зарецкий, дуэль, жуткий призрак.  Он буквально сводит меня с ума: мне уже всерьёз начинает казаться, что окровавленная тень не была игрой моего воспалённого воображения. Ведь если бы так проявлялись муки совести, я бы не смог укрыться от привидения и на краю света, а стоило мне покинуть имение, видения прекратились. И в Москве он не являлся ни разу, хоть я и думаю о нём каждый день. А что? Вдруг душа Ленского не нашла покоя и мается возле могилы? Мракобесие, конечно, но народ верит, даже в журналах пишут, будто не прошедшая церковный обряд душа обречена на вечное скитание возле тела. А ведь Ленского зарыли, как собаку.  Бр-р-р.


Даже жутко сделалось. Если это правда, то я погубил не только тело друга, но и душу. И не только его. До чего всё скверно!
Пойду поброжу по бульвару.

Гулял по городу и сам не заметил, как ноги принесли меня к ней. В результате я стал участником безобразной сцены, и теперь не знаю, как дальше жить. Пришлёт ли князь секундантов, нет ли, оставаться в Москве больше нельзя: я сойду с ума. Надо бежать, бежать без оглядки. Но куда? Путешествия надоели, а на водах я умру от скуки. Может, в деревню уехать? Хм, а это идея! Да, там воспоминания навалятся с удесятерённой силой. И пусть, пусть они терзают меня: заслужил. Интересно, явится ли призрак опять? Если явится, то я уже не стану от него бегать. Итак, решено: выезжаю с ближайшим дилижансом.

1 апреля

Вот я и дома. Погода – дрянь, настроение – тоже. С дороги выпил бутылочку бордо, но стало только хуже.

В доме ничего не изменилось, словно время остановилось в нём. Однако странное дело: такое ощущение, что кто-то хозяйничал в моём кабинете. Пойду допрошу ключницу…
Допросил. Оказывается, Татьяна приходила сюда и читала мои книги. О боже! Что подумала она? Во всяком случае, это многое объясняет: вот откуда эта холодная презрительность! Таня девочка умная и сделала правильные выводы. Конечно, круг чтения о многом говорит. Но теперь-то я читаю совсем другие книги!

2 апреля

Ночью спал плохо, опять снились кошмары, и под утро проснулся с больной головой. Вот чудеса: вчера вроде одну бутылку выпил, а под столом – три пустых.  Нет, так пить нельзя! Анисья принесла завтрак, но меня вырвало от одного вида пищи. Пойду проветрюсь.

Вечером Анисья рассказала мне ужасную историю. Оказывается, Акулина, дочь Архипа-кузнеца, озорная горничная, с которой я когда-то мило, но не вполне невинно развлекался, погибла. Когда её позор открылся, отец избил её так, что у неё случился выкидыш, и вышвырнул из дома вместе с коченеющим трупиком. Сил ей хватило, чтобы доползти до Тихого омута. Тела так и не нашли. Это, по словам Анисьи, и было самое жуткое, потому что её внук, когда на русальной неделе ходил в ночное, слышал со стороны реки колыбельную и детский плач. И не он один.

Конечно, это всё суеверия тёмных масс, но мне от них становится как-то не по себе. И от суеверий, и от масс. Почему мы, люди, так жестоки друг к другу? Ведь Архип – набожный человек, церковный староста, и вдруг – такое зверство! Ведь если он способен сотворить такое с родной дочерью, то чего ждать от него, например, мне? Прямо мороз продирает, как подумаю, что будет, окажись власть в руках таких Архипов!

3 апреля

Пишу при свече, и руки трясутся. Пишу только для того, чтобы не думать. Не думать о том, что только что произошло. А произошло то, чего я ждал и боялся больше всего: он явился. Явился во сне, но, когда я проснулся, не исчез. Так и остался стоять в тёмном углу, словно не в силах его покинуть. Признаюсь, я испугался, хоть и готовился к этой встрече. Я хотел встать – и не мог. Хотел сказать ему что-нибудь – губы не слушались. Хуже того – я не мог даже дышать.

 Потом он исчез, и дыхание вернулось. Не хотел бы я пережить такое ещё раз. Зря я сюда приехал.

Приезжал Зарецкий. Сперва долго рассказывал, как правильно квасить капусту, так что я начал зевать уже по-настоящему, а потом вдруг заговорил … об этом. Хоть и знал, что мне это неприятно! Сволочь! Потягивая бордо, он жаловался, что у него после выпитого с исправником и судейскими коньяка до сих пор болит печень и намекал, что это цена моей свободы. А после второй понёс такую околесицу, что стало ясно: больше ему не наливать. Но было уже поздно.

Икая, он рассказал, как в лунную ночь видел на реке русалку с дитём; что могилу Ленского размыло вешними водами, и он теперь бродит по ночам. Что сам он этого не видел, но днём ходил на могилу, и действительно, часть веток и камней, которыми он зимой временно заложил покойника, да так и поленился нормально закопать, снесло, и показалась нога. Меня затошнило от этих подробностей, и я попытался съехать с темы, но Зарецкий держался за неё с пьяным упорством. При этом он непрерывно крестился и божился, что говорит сущую правду, что он видел всё сам и готов клясться на Библии.

 А перед прощанием предложил мне самому на русальной неделе сходить ночью к омуту. Если я, конечно, не трус. Тут меня пробрало. Я посмотрел на него, прищурив левый глаз: я уже видел его на мушке. Он слегка стушевался, чуть побледнел, глаза его сузились. Но он тут же взял себя в руки и принуждённо рассмеялся, предложив составить мне компанию. Признаться, Зарецкого я бы убил с удовольствием, если бы был уверен, что он не станет ко мне таскаться по ночам.


4 апреля

Ходил на реку. Долго стоял над омутом. Глубина завораживает и манит. В какой-то вдруг момент из мглы показалось бледное лицо с водянистыми глазами. Я невольно отшатнулся и чуть не сорвался с берега. Промокнуть в холодной воде для меня сейчас смерти подобно. А ведь в былые времена я купался до самого ледостава! Надо будет возобновить эту практику. Слали же врачи меня к водам! Завтра же утром отправлюсь купаться.

Приходил приказчик. Просил денег на ремонт крыши в овине. В кармане нашлась лишь половина требуемой суммы, но приказчик обрадовался и этому. Сказал, что добавит из своих в счёт будущего обмолота. Какой наш народ всё-таки добродетельный! Что ж, если ты с людьми по-хорошему, то и они к тебе всей душой. Даже как-то легче стало на сердце. Видно, не напрасно я освободил крестьян от барщины. Тут Пушкин зря иронизирует: наш народ умеет быть благодарным.

День прошёл в целом хорошо, мысли почти не терзали. Сейчас лягу спать, а завтра с утра начну новую жизнь.
Нота бене: утром купаться.

5 апреля

Ночью явился он. Вид его был не столько ужасен, сколько жалок. Собственно, ужасного в нём не было ничего, но выглядел он очень несчастным. Казалось, он хочет что-то сказать, но не может. Я смотрел на колеблющую тень и вдруг понял, что сплю. Это осознание принесло мне огромное облегчение: во сне чего не бывает.
 Я сделал над собой усилие и проснулся. Призрак оставался на месте. Я попытался пошевелиться, но только покрылся потом. Сделалось невыносимо сыро и холодно. Я закричал, и призрак исчез. На крик вбежала Анисья.

Вид у неё был встревоженный.«Что ты, батюшка, так раскричался?» - спросила она испуганно. Я молчал, не зная, что ответить. Но Анисья помогла мне: «Его видел?» Я слегка, с достоинством кивнул. «Я тоже видела». «Что, что ты видела?» - не стерпел я. «Да будто простыня в воздухе мелькнула». «А раньше? Раньше ты такое видала?» «Видала пару раз, когда ты ещё здесь жил, а как уехал, так больше и не видала.

Теперь опять». Анисья была бледна, и в глазах плескался ужас. Главное, я понял: это не плод воображения. Я приказал подать вина и совсем забыл о своем намерении искупаться. Кажется, я заболел: не до закалки сейчас. День прошёл в тяжёлых воспоминаниях. Ох, не надо бы столько пить. Интересно, чего он от меня хочет?


6 апреля

Ночью был заморозок, а утро ясное и безветренное. Приказал оседлать Андрюшку. Ездил к двум соснам. Зарецкий наврал: никакой ноги там нет. Но из земли торчит ветка с сучком, отдалённо напоминающая истлевшую голень. Мне захотелось рассмотреть её ближе, да слезать с лошади было лень. Всё-таки не по-людски обошлись с Ленским. Хоть Зарецкий и оформил его гибель как несчастный случай на охоте, его схоронили, как самоубийцу. 

Был на хоздворе. Работа кипит во всю! Старую крышу уже сняли, и приказчик уехал за досками и жестью для новой.

Сейчас стал свидетелем безобразного происшествия. Дворовый мальчик бежал с погреба на кухню с крынкой со сметаной. Думая, что его никто не видит, он остановился, запустил туда пальцы и стал их облизывать, зажмурив глаза и причмокивая от удовольствия.

Но ошибался он. Из людской выскочила кухарка и вцепилась ему в волосы. От страха и неожиданности мальчишка выронил крынку. Что тут началось! Вопли мальчишки резали слух сквозь двойные ещё рамы. Я с омерзением отошёл от окна. Почему люди так жестоки друг к другу?


Вечером гулял по холмам. Оказывается, здесь очень обширные леса.
Купаться так и не ходил. Завтра пойду обязательно.

7 апреля


     Купаться сегодня не пошёл – лень. Лежал под одеялом и думал о ней. «Счастье было так близко, так возможно», - сказала она в тот страшный час.

Вот эта утраченная возможность и терзает мне душу. Само ведь в руки шло! Но полно. А не заблуждение ли это? Да и вообще, что это такое, счастье? Мы гонимся за ним всю жизнь, как за миражом в пустыне, и чем ближе нам кажется цель, тем дальше она уходит. Допустим, женился бы я тогда на Татьяне. Но был бы ли я сейчас счастлив? Нет. Я бы проклинал судьбу, ходил насуплен, молчалив, сердит и холодно ревнив. Давай будем до конца честными: если бы вдруг Татьяна оказалась сейчас здесь? Был бы я счастлив? Возможно… на короткий миг. Уже завтра я бы ею тяготился. Или нет? Голова раскалывается от таких мыслей.

 А может, счастье и есть иллюзия, которую нам подсунули, чтобы мы мучились, но жили? Потому что без этой смутной надежды жизнь станет совсем невыносимой. Значит, кому-то нужно, чтобы мы жили. Но кому? Если Бога нет, значит, дьяволу. Тогда жизнь – это чёртова замануха: нет ничего милее жизни, но и нет ничего её ужаснее.




10 апреля


         Заблудился в знакомом лесу и были уже глубокие сумерки, когда набрёл на грот. Я даже и не знал, что здесь есть такие удивительные места.

У меня сладко замерло сердце, когда я вообразил рядом с собой Татьяну. Её удивление и радость при виде этого романтического приюта счастливых свиданий.

Но полно терзать себя мечтами. Я заглянул в пещеру. Вдруг стало тихо. Слишком тихо. В пещере горел свет. Я увидел сидящего перед лампадой старца ясного вида. Взор его был спокоен, брада седая до колен. Перед ним лежала книга, сразу видно – очень древняя. Он делал вид, что внимательно её читает, на самом же деле краем глаза наблюдал за мной. Тишина стала давить. Я вежливо кашлянул. Старец поднял на меня глаза. Меня пробрала дрожь. Я ещё не встречал такого взгляда. Казалось, он видит меня насквозь. И то, что он видит, ему не очень нравится. Я сказал, что заблудился, и спросил у него дорогу. Он хитро так посмотрел и сказал: «Ты не первая заблудшая душа, нашедшая путь ко мне. Пойдём. Я тебя выведу».

 Он неожиданно легко поднялся и мгновенно очутился рядом со мной. Было уже совсем темно, и сквозь ветви нагих ещё дерев мерцали звёзды. «Иди вон за той звездой», - сказал он и махнул на небо. И я сразу увидел яркую, сияющую точку. «Вот на неё и иди», - подтвердил старик, как будто смотрел моими глазами. «Да только под ноги гляди». Я не совсем понял, как можно идти за звездой, глядя под ноги, но уточнять не стал. Старик легонько подтолкнул меня, и я сам не понял, как очутился около дома. Что-то мне подсказывает, что я ещё встречу этого отшельника. Возможно, он знает. 



11 апреля

Ночью была чудовищная гроза. Анисья говорит, что такой грозы не было со времен Наполеона. Молнии сверкали непрерывно, и небо было озарено фантастическими всполохами. Казалось, светился сам воздух. А гремело так, что дрожали окна.


Утром выяснилось, что в овине промокли господские семена, испорчен инвентарь. Оказалось, приказчик, сволочь, пропил мои деньги! Прав Гвоздин, сто раз прав: народ понимает только плеть. Явился приказчик, плакал, валялся в ногах, каялся и умолял простить. Я простил. Не потому, что добрый, а просто лень наказывать. Ну ничего: Аракчеев порядок наведёт!

12 апреля

       Ходил в лес, искал странного старика, но не нашёл. Вроде не сильно далеко тогда заходил, но пробродил полдня, чуть опять не заблудился, но на пещеру не вышел. Заколдованная она, что ли? Зато было кое-что другое: мне всё время казалось, будто между деревьев то и дело мелькает тень, что тень преследует меня.

 Мне стало страшно, как бы позорно это ни звучало. Но к чему лицемерить с самим собой? Я сделаю всё возможное, чтобы эти записки не попали никому в руки, и потому буду честен. Да, я испугался – и запаниковал. Я не понимал, что это такое. Если бы я понимал, что это такое, то не было бы так страшно. Но я не понимал.

Иногда как будто бесплотный туман струился между деревьев, а иногда что-то шуршало в кустах, как будто бы там залегли разбойники Дубровского… Эх, Вовка, Вовка! Наворотил же ты делов!  Ни Машу не спас, ни сам не уберегся! И где ты теперь? Как в воду канул: ни слуху, ни духу. И как там Маша? Как-нибудь заеду к Верейским (когда князь уедет в Собрание – шутка. Я давно уж не грешу).

Но это мне сейчас, в безопасности уютного кабинета, весело. Тогда было не до шуток. Я заметался, но, к счастью, выскочил на знакомую дорогу и побежал по ней. Тень мелькала то справа, то слева. Если бы Зарецкий увидел меня в это время, то пришлось бы вызывать его на дуэль. И с каким наслаждением я всадил бы в эту наглую гадину пулю!

 Преследование прекратилось сразу, как закончился лес, и дорога вышла в поле. Кажется, никто не видел моего постыдного бегства. Хотя какая разница, видел ли кто? Ну даже если кто и видел, то что скажут? Скажут, вот опять у барина белая горячка или ещё какую-нибудь гадость. Ну и пусть говорят, пусть! Разве мне не должно быть всё равно?

12 апреля

       Проснулся за полдень и долго лежал в постели. Грызло чувство вины, что не встал на рассвете – ведь просыпался же! – и не сбегал на реку.

Вошёл Гильо и принёс записку от Верейских – князь соизволили пригласить меня на бал, даваемый им в годовщину свадьбы. Конечно, я бы отказался: ненавижу Верейского, но вспомнилась вчерашняя игривая мысль, и я принял приглашение.

 Ведь бывает же так: вчера только подумал мимолётно, в шутку, а сегодня вдруг приглашение! Эх! Знал бы, как это работает, подумал бы о Татьяне! Научиться бы думать так, чтобы желания исполнялись сами! Только подумал, а оно уже исполнилось! Интересно, что бы я сейчас подумал?

А подумал бы я, что пора одеваться: времени до бала не так уж много. Надо не ударить в грязь лицом. А то подумаешь – князь! Мы тоже не лаптем щи хлебаем: панталоны, фрак, жилет у меня помоднее княжеских!

Только что с бала, и сразу опишу в нескольких словах впечатление. Князь сильно обрюзг и выглядит нелепо рядом с юной женой. А вот Маша рядом со стариком выглядит очень несчастной. Конечно, её можно понять. И зачем не убежала с Володькой? Подумаешь, обвенчалась! Всё равно Бога нет, это наука уже доказала.

Однако странное дело: если нет Бога, то что тогда есть? Черти-то точно есть. Их наука не признаёт, но и не отрицает. И кто, спрашивается, наводил на меня ужас в лесу? Уж точно не Бог! А вот чёрт – запросто!

Ну, что ещё. Шампанское было не плохое, но от князя я ожидал большего, пирог был недосоленный, а вот жаркое удалось. Что ж, неудивительно. Князь любит поесть, и поваров держит в строгости.

Как он расправился с поваром за пересол, шепчутся во всех гостиных. Князь был не в духе, когда повар пересолил его любимый черепаший суп. Со словами «Недосол на столе, а пересол – на спине, на спине, на спине…», он хлестал повара своей английской тростью, пока не выдохся; а поскольку трость была тяжёлая, то била сильно, и с тех пор повар не стоит на ногах. Его отправили в дальнюю деревню, чтобы не мозолил глаза, но слухи всё равно поползли, и князю стоило немалых хлопот замять дело.

13 апреля

       Я сделал это – сбегал утром на речку и переплыл её аж два раза! О, как это великолепно. Вот такие омовения исцеляют душу и тело! А не разводные ванны два раза в неделю, как прописывает зануда Вернер.


Думал о Чацком. Если верить слухам, совсем рехнулся бедолага. А вообще интересно. У нас часто говорят «сошёл с ума», но никогда «вошёл в ум». А зря. Как будто априори мы все в уме. А ведь это не так. Разве в уме я был, когда таскался по балам и кабакам? И разве в уме были все те, с кем разделял я забавы? А вот как вышел из воды, и в ум вошёл: так всё стало ясно и понятно. Возможно, это и есть цель жизни – войти в ум. Ну или один из её смыслов. Хотя здесь тоже много вопросов. Слишком много. Я сейчас не в настроении думать о них. Лучше велю оседлать Андрюшку.

Прокатился по холмам, был у двух сосен. Гм, зря я тогда поленился и не осмотрел тот сучок, что напомнил мне своим видом ногу. Теперь его нет, и на душе стало как-то тревожно: а вдруг Зарецкий был прав?

Ненавижу Зарецкого. От таких, как он, все беды и несчастья. Ведь именно его участие решило исход рокового события. Если бы не он, конечно, я бы и чувства обнаружил, и не щетинился, как зверь. Я бы даже извинился перед Володей.

 В конце концов, признаю: я был неправ. Сам не знаю, что на меня нашло, как будто бес вселился! Когда я стал чертить в душе своей карикатуры всех гостей, меня словно туманом заволокло. Я вдруг увидел сидящих за столом чудовищ: один в рогах с собачьей мордой, другой с петушьей головой, там карла с хвостиком, а вот полужуравль и полукот, в которого обратился вдруг двоюродный брат Пушкина Буянов.

 Лай, хохот, пенье, свист – всё это слилось в странную, гипнотическую какофонию, и я уже не понимал, что делал. Впрочем, с себя я вину не снимаю: не стоило столь небрежно шутить над любовью робкой, нежной… И пить столько не стоило!

       И опять! Опять эти мысли! Как я устал от них! Интересная это штука – мысли. Они приходят и уходят, будто у них есть ноги. Впрочем, чтобы ходить, ноги не обязательны: часы ходят и без ног, хотя на самом деле стоят на месте. Не важно, впрочем, как они перемещаются, важно, откуда они берутся. И почему на ум приходят именно те мысли, от которых хочется умереть или убить кого-нибудь, хоть того же Зарецкого. Надо проследить за ними.


Сейчас отследил одну мысль. Сидел у окна, думал, что неплохо бы прокатиться на Андрюшке, и тут же вползло воспоминание, как ездили с Ленским к Лариным в первый раз. Змея воспоминаний ищет любую щель, чтобы забраться в ум и впрыснуть туда яд раскаяния, разъедающий душу.

А может быть, яд этот душу не разъедает, а исцеляет? Может быть, всё дело в дозе? Ведь именно она превращает яд в лекарство. Но как её, эту дозу, рассчитать?  Ну правильно. Говорят же, что страдания очищают. А если учесть, сколько я нагрешил, то мне страдать да страдать. Но в этом и надежда. И если я сохранюсь, то стану сильнее.


Перечитал написанное и задумался. На словах кажется всё просто, на деле же сложнее. Потому что слова не знают боли, они бесстрастны. А вот чувства – дело другое. И что бы я сам себе ни говорил, душа болит всё равно.

 Это очень трудно описать: ведь по новейшим научным данным души не существует, - что же тогда болит? Сердце? Да, сердце ноет, но это – другое. Это боль физическая. Её как раз вызывает боль душевная. Но не всегда.

Мне раз прихватило сердце, когда я находился во вполне блаженном состоянии наедине со своим верным и единственным другом – бордо. Вернее, не «наедине» - мы уже слились в одно. Пришлось пускать кровь. Тогда я подумал, что не стоит столько пить. Да и сейчас так думаю. Завтра прикажу не подавать к обеду вина.


Продолжаю отслеживать мысли. Они приходят, уходят, множатся, перетекают из одной в другую, и у каждой есть свой фон, свой эмоциональный отпечаток. Вспомнился Зарецкий – словно туча набежала, дыхание участилось, сердце забилось, мышцы напряглись. Подумал о… а о чём бы я подумал, чтобы небо расчистилось? Я даже не знаю. Ведь вся жизнь моя череда огорчений, мне даже вспомнить не о чём, что согрело бы душу. То, что радовало раньше – например, соблазнение Истоминой – сейчас кажется гадким и подлым.

 Мне не с кем поговорить: Пушкин далеко, а Зарецкий – сволочь. Надо ещё сходить поискать того отшельника: что-то подсказывает мне, что он тот, кто мне нужен.

14 апреля

      Ха! Ну не чудеса ли? Буквально вчера ни с того, ни с сего вспомнился Чацкий, а сегодня – смотрю, летит кибитка удалая. Ко мне сейчас никто не ездит, поэтому донского жеребца у заднего крыльца я не держу. Да и людей я уже не избегаю – они сами избегают меня. Кроме гада Зарецкого. Тот никогда мимо не проедет, а только выпьет, сразу начинает намекать, что я только благодаря ему на свободе. Как будто он всучил приставу не мои, а свои деньги. Да к чёрту Зарецкого!

   Итак, влетает кибитка, и из неё вываливается – кто бы вы думали!? – он, Александр Андреевич Чацкий, собственной персоной! Это один из тех немногих людей, кого я ещё могу терпеть. Достаточно умён и в меру образован. Вот только какая-то наивная наглость и притязанье на успех иногда делают его невыносимым.

 Нельзя сказать, что я обрадовался его визиту, но и не сильно огорчился. В конце концов, старые приятели, почти друзьями раньше были. А вот Чацкий – не понятно почему – обрадовался. Именно обрадовался, а не сделал вид. Мне это показалось странным. Впрочем, скоро всё прояснилось: он был крепко подшофе. Мы облобызались и вошли в дом. Увидев на столе стопку исписанной бумаги и лежащие рядом с чернильницей очищенные перья, он   заговорщицки подмигнул и скорчил важную физиономию.

- Что, брат, тоже сочинительством занялся, - не то поощрительно, не то осуждающе сказал он.

Мне не понравился его тон.

— Это деловая переписка, - сухо ответил я и убрал бумагу в стол.

- Жалко, - сказал Чацкий, хотя никакого сожаления в его голосе не слышалось. - А я вот – занялся.

Он достал из кармана коленкоровую тетрадь и с эффектом выложил её на стол. Я похолодел. Если он приехал сюда, чтобы читать мне свои стихи, я его вызову на дуэль.

 Я считаю, что если ты не Пушкин, то и не берись за это гиблое дело – отличать ямб от хорея. К счастью, как раз принесли закуску и вино. Вчера я намеревался не пить, но не каждый же день друг детства заезжает!

Хорошо выпив и закусив, мы закурили, и дым из трубок задумчиво уходил в каминную трубу. Теперь я был готов слушать начинающего рифмоплёта. Он снова взялся за свою тетрадь.

— Вот, накропал на досуге, - с трудом пряча гордость за пренебрежением, сказал он. – Теперь вот везу показать Пушкину.

Я промолчал. Что тут скажешь. Повисла пауза. Тогда Чацкий открыл свою тетрадь, сказал: «Вот, послушай», и начал читать, не дожидаясь согласия. Оказалось, не так уж плохо. В духе Луки Мудищева, но с резким политическим акцентом. Я даже один раз усмехнулся, когда представил, что сделал бы с Чацким государь, попади это ему в руки. Прочитав несколько страниц, Чацкий остановился и в ожидании похвалы посмотрел на меня. Но тщетно.

- Хочешь пойти вслед за Радищевым? – резко спросил я.

Чацкий изменился в лице.

- С чего вдруг? – недовольно спросил он.

- А с того, что Пушкин сейчас под полицейским надзором, и, если ты прочитаешь это при его отце, запросто можешь загреметь во глубину сибирских руд.

После этих слов настроение у Чацкого резко испортилось, он завернулся в плащ и улёгся спать на смятом канапе, сбросив на пол манежный хлыстик. Уж эти мне поэты! Если их не похвалить, то непременно обижаются! Через минуту он уже храпел, а я опять достал бумагу и сделал эту запись.

Я сидел, смотрел на спящего Чацкого, и вдруг увидел в нём себя: такой же несчастный, такой же отвергнутый, такой же ... лишний.



Продолжение следует