Встречи через века. Порог. Часть 2 гл. 21-26

21
Некоторое время Ирен и Галя шли молча. Ступеньки вверх, ещё хранившие тепло дня, медленно остывали под вечерним небом. Воздух был прозрачен, как бывает только в горах, — и в этой прозрачности их собственные мысли звучали громче, чем слова.
Осознание того, что они — почти Начала, давило на подростковую психику неожиданной тяжестью. Для каждой это было похоже на то, как если бы земной ребёнок вдруг понял, что его мир, такой привычный и надёжный, рухнул — и ему пришлось бы стать взрослым раньше времени.
Галя, ещё недавно уверенная, что таких, как она, слишком мало, чтобы встретить кого-то подобного в своём времени, теперь чувствовала, как всё внутри переворачивается. То, что открылось сегодня, не просто расширило её мир — оно разрушило прежний и создало новый.
Ирен первой нарушила тишину. Её голос прозвучал мягко, почти матерински:
— Я понимаю, что твой мозг пытается переварить всё это. Понимаю, что ты видела себя во втором рождении. Ты увидела то, что никто в этом мире не способен осмыслить сразу.
Галя остановилась на мгновение, глядя куда-то в сторону, будто пытаясь ухватить мысль, которая ускользала.
— И что? — спросила она сухо, но в голосе слышалась усталость.
— А то, что я была твоей матерью там, — тихо сказала Ирен. — Согласно тем бумагам, мы были…
— А на самом деле? — перебила Галя. И в этом коротком вопросе было больше надежды, чем она сама ожидала.
Ирен вздохнула. Это был вздох не подростка — существа, которое помнит рождение миров.
— Мы прошли портал. То, что сейчас назвали бы вознесением. На самом деле — переродились. И…
Она замолчала. Слова стали слишком тяжёлыми.
Галя сделала шаг ближе:
— Мы родоначальники Большого мира?
— Одни из, — кивнула Ирен. — Ещё до того, как Земля стала закрытой планетой. Она посмотрела на девочку внимательнее, мягче. — Успокоилась, доченька?
Галя выдохнула, и в этом выдохе было принятие:
— Да, мамочка. Теперь я понимаю, почему Высший мир показал мне сначала ужас. Чтобы я не возгордилась в этом теле.
Они поднялись по ступенькам. Дом стоял тихий, тёплый, будто ждал их. Ирен открыла дверь и, пропуская Галю вперёд, сказала:
— Мы пришли. Заходи. Сейчас приготовим ужин. А потом — на веранду. Подышим горным воздухом, поужинаем и поговорим.
Галя кивнула. Впервые за день она почувствовала себя… не Началом. Просто девочкой, которой есть куда вернуться.
— А моя комната? — спросила она.
— На втором этаже. Слева. Закидывай вещи и спускайся.
И в этих простых словах было больше любви, чем в любых объяснениях о Началах, мирах и порталах. Галя поднялась по лестнице. И впервые за весь день почувствовала: она не одна. И это — главное.
22
Пройдя молча по серпантину пешеходных дорожек вверх, наслаждаясь вечерней прохладой, преодолев два крутых подъёма и один спуск, Мэри и Василиса наконец подошли к уютному домику, утонувшему в цветах. Воздух здесь был другой — плотнее, тише, будто впитывал в себя каждый звук.
Василиса заметила машину у крыльца. А из соседнего домика уже тянуло запахом жареных овощей — густым, пряным, с лёгкой сладостью лука и чем-то ещё… чем-то, что она не могла определить, но от чего в животе стало пусто и тепло одновременно.
Она хотела сказать, что голодна, но в этот момент поняла: Мэри устроила ей небольшую вечернюю тренировку. Не для тела — для головы. Чтобы почувствовала пространство, дом, воздух. Чтобы вошла в роль Хозяйки не словами, а шагами.
Мэри остановилась, будто прочитав её мысли:
— Что, проголодалась?
Василиса только кивнула. Говорить не хотелось — слова казались лишними.
— Вот и хорошо. Твоя комната справа, на втором этаже. Службы — по середине. После душа будет ужин. У тебя… — Мэри взглянула на часы, — не более двадцати пяти минут. Иначе ужин остынет.
Василиса хотела спросить ещё — про дом, про людей, про то, что теперь будет. Но поняла: все вопросы — за ужином. Или после. Когда запахи из соседнего домика, возможно, станут частью их собственного вечера.
Она поднялась по ступенькам. Дерево под ногами было тёплым, живым. В воздухе смешивались: жареные овощи, свежесть гор,
тёплый свет окон и что-то ещё… предчувствие новой жизни.
Она открыла дверь своей комнаты. Там пахло деревом, чистотой и чем-то едва уловимым — как будто дом уже знал, кто в него вошёл.
И впервые за весь день Василиса почувствовала: она пришла туда, где её ждали.
23
— Ирэн, тебе помочь? Ты готовишь столько, будто к нам полк придёт на ужин, — сказала Галя, заглянув на кухню.
Ирен стояла у плиты, ловко орудуя ножом. На сковороде тихо шипели овощи, и тёплый, густой запах лука, масла и трав наполнял весь дом, будто обнимая стены.
— Помоги, — спокойно ответила она. — Сегодня моя очередь готовить ужин.
Галя подошла ближе, взяла хлеб, масло, нож. Но вопрос, который она несла в себе, был не про ужин.
— И… — начала она, но Ирен перебила мягко, не оборачиваясь:
— Делай пока бутерброды с сыром. Мы их потом в духовке поджарим.
Галя вздохнула, но подчинилась. Тонко намазывая масло, она всё же сказала:
— Я же не об этом только хотела спросить.
— Понимаю. Но ещё рано, — ответила Ирен. — Василисе это больше надо.
Галя чуть сильнее нажала на нож.
— Потому что она охраняла вашу семью три года назад.
— Не только, — тихо сказала Ирен.
Галя замерла на секунду, потом раздражённо спросила:
— А мне что?
Ирен повернулась к ней, и в её взгляде было столько тепла, что раздражение Гали растворилось.
— Не нервничай, доченька. Родители живы, но…
— Они поехали путешествовать по Большому миру? — спросила Галя уже спокойнее.
— Да.
Галя кивнула, будто это было очевидно.
— И сколько у вас уже братиков и сестричек?
Ирен удивлённо подняла брови:
— Откуда знаешь?
— Догадалась. Я же всё-таки твоя дочь. Понимаю что к чему.
Ирен улыбнулась — коротко, но по-настоящему.
— Молодец. А теперь клади сыр. Думаю, хватит на длинный разговор.
Галя положила ломтики сыра на хлеб. Запах жареных овощей стал гуще, теплее. Дом наполнился ощущением вечера, который будет не только про еду.
Ирен снова повернулась к плите, но голос её стал мягче, глубже:
— Ты спрашиваешь, почему Василиса важнее сейчас? Потому что она — Хозяйка. Она держит пространство. А ты… ты держишь мир.
Галя тихо выдохнула.
— Это… тяжело.
— Да, — сказала Ирен. — Но ты не одна.
Она положила руку Гале на плечо — легко, почти невесомо.
— И никогда не была одна. Даже тогда. Даже там.
Галя закрыла глаза на секунду. И впервые за весь день почувствовала: дом принял её. И она приняла дом.
24
В дверь постучали — коротко, уверенно. Не позвонили. Звук был таким, будто кто-то постучал не в дерево, а в само пространство.
— Галя, открой, — сказала Ирен, не оборачиваясь от плиты.
— Я звонка не слышала.
— У нас нет дверных звонков. Здесь в этом отношении очень большая древность.
— Поняла, — ответила Галя и пошла к двери. — Кто там?
— Свои.
Галя открыла. На пороге стояла Мэри — спокойная, уверенная, с той лёгкой улыбкой, которая бывает у людей, давно знающих своё место в мире.
— Вечер добрый, — сказала она, входя. — Привыкай. Здесь все свои.
— Вечер добрый. Поняла, — ответила Галя.
Следом вошла Василиса.
— Привет, Лиса,
— Сестричка на кухне? — спросила Мэри..
— Да. Стол уже накрыт.
Мэри подняла бутылку, которую держала в руке.
— Лиса, Галя, расслабьтесь. Мы всё-таки, хоть и дальняя, но родня. Я тут прихватила бутылочку розового вина. Как раз хорошо идёт с овощами.
— Но ведь… — начала Галя.
Мэри махнула рукой:
— Во-первых, можно и тебе, и сестре. По чуть-чуть. Особенно тебе, Галя. Ты уже барышня, и через год выдадим замуж.
— Но это же…
— Я понимаю. Не XIII век. А ты юмора не понимаешь. Ладно, идём.
Они прошли в обеденную комнату. Там пахло жареными овощами, свежим хлебом, тёплым сыром и чем-то ещё — тонким, домашним, давно забытым. Запах, который делает дом домом.
Для Гали это было почти болезненно: так пахло там, где когда-то было спокойно. Для Василисы — ещё сильнее: ей скоро тридцать, а настоящего дома у неё не было уже много лет.
— Привет, сестричка, — сказала Мэри, входя на кухню. — Извини, что…
— Знаешь, — Ирен даже не повернулась, — будешь каждый раз извиняться…
— Поняла, поняла, — отмахнулась Мэри. — Особенно когда ты равная Началу начал.
Галя поставила тарелки на стол и спокойно сказала:
— Мэри, она моя мама.
— Что?!! — не выдержала Василиса.
Ирен повернулась, улыбнулась уголком губ:
— А что тут такого? У Начала начал с юмором всё в порядке. Прошу к столу.
Они расселись. Вино тихо плеснуло в бокалы — девочкам чуть-чуть, взрослым чуть больше. Запах овощей стал гуще, теплее. За окнами сгущался вечер, и дом будто стал мягче, тише.
Это был тот самый момент, когда разговоры ещё не начались, но уже знали, что начнутся. Но пока — ужин. Тёплый, домашний, настоящий. И тишина перед важными словами.
25
За ужином серьёзных разговоров не было. Говорили о завтрашних делах, о погоде, о том, что нужно успеть до приезда отдыхающих. Но в воздухе висело ощущение недосказанности — тонкое, почти осязаемое. Будто каждый понимал: главное будет позже.
И только когда они вышли на открытую веранду, где горный воздух смешивался с ароматом травяного чая и тёплых сырных гренок, Ирен наконец заговорила:
— Я как твоя мать…
— Подожди, — резко перебила Галя. — Мне не нужны…
— Нравоучения? — мягко уточнила Ирен.
— Да.
— Я…
— Нет!! Нет!! Нет!!
Галя почти вскочила. В её голосе было всё: усталость, боль, злость, страх, одиночество. Ирен хотела что-то сказать, но Мэри подняла руку — спокойно, уверенно, как человек, который знает, что делает.
— Галя, — сказала она тихо, но так, что девочка сразу замолчала. — Сядь.
Галя села. Не потому что её заставили — потому что Мэри сказала так, как говорят те, кому верят.
Мэри продолжила:
— Я понимаю, что тебе сейчас хочется покоя. Хочется просто чувствовать, что ты дома. В кругу любящей семьи. Я права.
Галя выдохнула, пальцы дрогнули на чашке.
— Да… — сказала она. — Да, Мэри.
Мэри кивнула:
— Тогда просто выслушай. А потом будешь возмущаться. Или наоборот. Сейчас — просто дыши.
Галя опустила глаза.
— Прости, Ирен, — тихо сказала она.
Ирен улыбнулась — коротко, но тепло.
— Так вот, Галия, — начала она снова, — ты всегда была взрывная. Именно поэтому ты смогла добиться того, что все души из той деревни живы. Именно поэтому вся деревня, кроме одной семьи, ушла в Большой мир. Как когдато евреи прошли Камышовое море во время отлива… а египтяне — нет.
Галя подняла голову:
— Так что ты хотела сказать, мама?
Слово «мама» прозвучало уже без раздражения. Мэри незаметно улыбнулась — она знала, что момент перелома прошёл.
Ирен продолжила:
— Через два месяца к нам приезжает новая семья твоей мамы.
— И что? — спросила Галя, но голос стал тише.
— Не хочешь вернуть её? Чтобы она стала такой же, как когда-то?
— Зачем? Она же любит того мужчину. И его детей.
— Уверена? — спросила Мэри.
Этот вопрос ударил сильнее, чем крик. Галя замолчала и задумалась. Внутри поднялось всё сразу — так резко, что она едва не выронила чашку. Память о счастливом детстве с папой и мамой. Смерть отца, после которой дом стал другим. Боль от предательства, когда её в одиннадцать лет по сути продали. Одиночество девочки, которая вдруг оказалась никому не нужной. И тот день, через год, у чугунных ворот — холодных, тяжёлых, как сама судьба.
Все эти воспоминания вспыхнули разом, как если бы кто-то сорвал крышку с давно закрытой коробки.
— Сейчас… не знаю, — сказала она наконец. — И прости ещё раз, Ирен. Продолжай. Что я должна сделать?
— Сначала решить для себя, — ответила Ирен. — Что лично тебе хочется. Именно твоё желание тогда спасло наши тела. И мы просто… вознеслись.
Галя кивнула.
— Я поняла. Куда отправим… моего отчима?
— В XIII век уж точно не отправим, — сказала Ирен. — Настолько переписывать историю Земли никто не даст. Значит… ты готова встретиться?
Галя долго молчала. Потом сказала:
— Ещё не знаю. Мне нужно… что-то. Чтобы мама поняла, на что меня променяла.
Она глубоко вдохнула:
— Я помню её фразу… когда стояла у тех больших чугунных ворот с Тодо: «Дети, обратите внимание на девочку у ворот. Будете любить других больше, чем себя — станете такими же. А теперь идём. Пора учиться». Я тогда плакала.
Мэри положила руку ей на плечо — уверенно, поземному, по-человечески.
— Теперь ты не у ворот, Галя. Теперь ты сама решаешь, кто ты.
— Так что мне делать сейчас? — спросила Галя, уже спокойнее, но всё ещё настороженно.
Василиса поставила чашку, посмотрела на неё прямо:
— Ничего, Галя. Но помни: у Марона было видение. Поэтому мы знаем, что они едут в Альпы. Мы просто немного изменили адрес. Надо спасать и детей.
Галя резко подняла голову:
— А я тут при чём?
Мэри тихо усмехнулась, но без насмешки — скорее с теплом:
— Ты же наша семья.
— Но моя семья… — начала Галя, и голос её дрогнул.
Василиса мягко, но уверенно перебила:
— Семья бывает не по крови и не по биологии. И ты это понимаешь, ибо…
Галя вскинула подбородок и вспыхнула как подросток:
— Я есмь продукт Начало начал!!
Ирен чуть улыбнулась — не от гордости, а от узнавания:
— Грубовато, доченька… но в точку.
Мэри накрыла ладонью руку Гали — спокойно, уверенно, как умеет только она:
— Ты не одна. И не была одна. И не будешь. А завтра… завтра мы начнём решать, что делать дальше.
Галя кивнула. Неуверенно, но уже без огня. Впервые за вечер она почувствовала не только боль — но и опору.
На веранде стало тихо. Горный воздух остыл, чай в чашках почти остыл, а в доме всё ещё пахло тёплым сыром и жареными овощами. Каждый сидел молча — не потому что нечего сказать, а потому что сказанное уже начало работать внутри.
Галя смотрела в темноту, где за домами начинался лес. Ирен — на Галю. Мэри — на обеих. Василиса — на чай, будто в нём можно было увидеть ответ.
И тогда Мэри тихо сказала:
— Вечер закончился.
Она подняла взгляд — спокойный, уверенный, как у человека, который знает, что впереди будет непросто.
— Но разговор — только начинается.
Галя хотела спросить что-то, но Мэри подняла ладонь:
— Разговор — это не только слова. Это дела. Поступки. Иногда — мысли, которые ты ещё не сказала вслух. Пока цель не достигнута — разговор продолжается.
Галя кивнула. Неуверенно, но уже без прежнего огня. Она впервые почувствовала, что её выбор — это не крик, не обида, не вспышка. Это путь.
Ирен тихо добавила:
— Завтра продолжим. На сегодня — достаточно.
Они встали из-за стола. Дом стал тише, ночь — глубже, а разговор… Разговор действительно только начинался.
Когда они поднялись из-за стола, дом будто выдохнул. Не облегчённо — а так, как выдыхает человек, который услышал правду, которую давно ждал.
Горный воздух стал холоднее. Тени на веранде — глубже. И каждый шаг отдавался в пространстве так, будто дом запоминал его.
Галя стояла у перил, глядя в темноту. Лес начинался сразу за домами — густой, чёрный, но не страшный. Скорее — внимательный.
Ирен подошла первой. Не обнимая, не трогая — просто рядом. Как мать, которая знает: сейчас прикосновение будет лишним.
— Ты хорошо держалась, — сказала она тихо.
— Я не держалась, — ответила Галя. — Я просто… не упала.
Ирен улыбнулась уголком губ:
— Это и есть держаться.
Мэри вышла следом. В её руках были две кружки — тёплые, пахнущие мятой и чем-то горным, что не росло на Земле.
— Пейте, — сказала она. — Ночь длинная.
Галя взяла кружку. Тепло обожгло пальцы — и это было приятно. Слишком приятно.
— Мэри… — начала она.
— Не надо, — мягко перебила та. — Сегодня ты сказала достаточно.
Василиса вышла последней. Она не садилась, не говорила — просто стояла рядом, как человек, который знает: иногда присутствие важнее слов.
Тишина, которая лечит
Они сидели молча. Чай остывал. Ночь густела. И в этой тишине Галя впервые за много лет почувствовала: Её слышат. Её видят. Её не бросают.
Ирен тихо сказала:
— Ты не обязана решать всё сразу. Завтра — новый день. И он будет непростым. Но ты не одна.
Галя кивнула. Неуверенно. Но уже без прежнего огня.
— Я… попробую, — сказала она.
— Этого достаточно, — ответила Мэри.
26
После того как всё было убрано и гости ушли, Ирен закрыла дверь, повернулась к Гале и тихо спросила:
— Ты как, доченька?
Галя устало улыбнулась:
— Всё нормально, мамочка. Сегодня был очень насыщенный день.
Ирен кивнула. Она видела — Галя держится, но внутри всё кипит.
— Вопросы есть?
Галя посмотрела на неё внимательно, почти взрослым взглядом:
— Если ты, мамочка, задаёшь такой вопрос… значит, у тебя есть что сказать. Не томи. Выкладывай.
Ирен глубоко вдохнула. Этот разговор нельзя было откладывать.
— Я у твоего отца была шестая, — сказала она спокойно. — Мне было шестнадцать, когда тебе было девять…
Галя резко подняла голову. Глаза округлились, дыхание сбилось.
Ирен продолжила, не давая ей уйти в шок:
— Тогда это было нормально.
Галя прикрыла рот рукой.
— То есть… то, что я видела как видение…
— Именно так, — кивнула Ирен. — Ты не смогла родить ни одного ребёнка в течение двух лет.
Галя сжала пальцы.
— Ладно я… но почему и ты?
— Потому что я рожала только девочек. Им нужны были мужчины. Нас и так было много.
Галя прошептала:
— То есть… жертвенник поливался женской кровью?
— В основном да.
Тишина стала тяжёлой, как камень. Но Галя чувствовала — это ещё не всё.
— Но это же не всё, мама?
— Нет, не всё. Твой отец всегда рядом с тобой: брат, отец, муж.
Галя медленно кивнула. Она знала это. Чувствовала это. Но услышать вслух — было совсем другим.
— Но я… после того… успевала стать выше его, мама?
— Да. Но непонятно, почему сейчас…
Галя вдруг поняла. Резко, как вспышка — так, что даже дыхание перехватило.
— Он отчим, — сказала она, не дав Ирен договорить. — Он всегда хотел всё контролировать. И тогда, более семисот лет назад, ему показалось, что он полностью опередил меня… посчитав, что Сара — это я. А я была уже его женой. И дочерью того, кого он не мог контролировать.
Ирен кивнула — медленно, подтверждающе:
— Именно так. И после этого мы его не встречали.
— Но мы перерождались и были рядом? — спросила Галя, уже тише.
— Ты права.
Галя задумалась. Пазл складывался — не просто логически, а внутренне, на уровне памяти, которая не принадлежала этому телу, но принадлежала ей.
— И после меня… — сказала она медленно, — после разделения людей на людей пути и людей контроля и структуры… Начало решило поднять начальный возраст деторождения у человека. Я права, мама?
Ирен улыбнулась — не радостно, а с уважением к тому, как быстро взрослеет её дочь:
— Полностью права.
Галя выдохнула:
— А теперь надо подумать… что надо сделать, чтобы его душа успокоилась и не вредила человечеству?
Ирен посмотрела на неё долго, внимательно:
— Насколько мы преуспеем — мы узнаем в следующих жизнях. Когда снова встретим его душу, Галя.
Галя кивнула. Спокойно. Зрело.
— Вот и хорошо, что ты всё мне рассказала, Ирен. Спасибо. А теперь, с твоего позволения… я пошла спать. Спокойной ночи, мама.
Она поднялась, и в её походке было что-то новое — не подростковое, не взрывное. Что-то от того, кем она была тогда, когда всё начиналось. И, возможно, не на Земле.
- Спокойной, тихой ночи, доченька