часть 2

В зале горел торшер. Он сидел на диване - не спал, не читал, не трогал свой ноутбук. Просто сидел в старой футболке с логотипом IT-конференции, на которую ездил пару лет назад, и ждал.

Она замерла в проёме, одной рукой придерживая сумочку, другой - стену, потому что пол под ногами всё ещё плыл. Алкоголь и стыд расшатывали колени. Пьяный зам, прижавший её к столу. Холодная столешница под лопатками. И мысли о том, что Валдис, наверное, уже спит и ничего не узнает.

- А ты чего ещё не спишь? - спросила она тихо, стараясь не выдать дрожи в голосе.

Он поднял глаза. Посмотрел долго, будто видел её насквозь - сквозь помятую блузку, сквозь кожу, сквозь всё, что она пыталась спрятать.

- Не уснуть. Жду тебя. - Он помолчал, потёр переносицу - привычный жест, означавший многочасовую отладку, только сейчас он отлаживал не код. - Лёлька, я, конечно, понимаю - может, ты после корпоратива, и обсуждать серьёзные темы нет желания. Но, любимая... Я устал. Последний год - это не жизнь.

"Любимая". Слово, от которого у неё внутри всё оборвалось. Он называл её так все семь лет, даже когда она сама не чувствовала себя любимой. Даже когда лежала в больнице после третьего выкидыша, бледная, с чёрными кругами под глазами, а он держал её за руку и повторял: "Ничего, любимая, мы справимся". Только вот не справились.

Она замерла, пальцы впились в лямку сумочки. Каблуки всё ещё не сняты, плечи напряглись под тонкой тканью. Боже, он так устал... А она пахнет чужими руками. И самое страшное - в какой-то момент ей показалось, что эти руки имеют на неё право. Потому что муж не прикасается, потому что тело всё равно бесплодно, так какая разница, кто его использует?

- Я просто задержалась, - прошептала она, опуская взгляд. - Всё в порядке? Ты не заболел? Почему не лёг?

- Лёлька, не буду ходить вокруг да около, - сказал он. - Последний год ты как не моя. Я тебе неинтересен. Ты постоянно занята работой, то плохо чувствуешь себя, то устала, то ещё слова, слова, слова... Если ты ко мне равнодушна - так и скажи.

Она открыла рот, но он не дал вставить. Поднялся с дивана, прошёлся по комнате. Желваки ходили под кожей. Он остановился у окна, спиной к ней.

Он думал, что дело в нём. Что после трёх выкидышей она винит его - генетика, стресс, что-то ещё. Что её тело отвергает его не только на уровне беременности, но и в постели. Месяц назад, после конференции в Питере, он попытался её обнять ночью - она дёрнулась как от удара, свернулась калачиком и притворилась спящей. Он лежал рядом и чувствовал, как между ними вырастает стена - кирпич за кирпичом, молчание за молчанием.

- Я просто уже на последней ниточке, - продолжил он. - Во мне горит желание не слушать твои оправдания, а просто... взять тебя. Грубо. Сильно. Вернуть тебя любой ценой.

Он повернулся. В глазах - не ярость, а что-то более страшное: отчаяние человека, который любит и не знает, как достучаться. Как пробить стену, которую она возвела вокруг себя за эти два года. Два года без настоящей близости, если не считать тех редких, механических разов, после которых она шла в душ и стояла там час.

- Прости, если грубо. Но это правда. Я люблю тебя. И хочу тебя. Как мою женщину. Как жену.

Тишина. Сумочка выскользнула из пальцев и шлёпнулась на пол.

Ольга стояла и смотрела на мужа - человека, с которым прошла через ад трёх потерь, который держал её за руку в больничной палате и плакал вместе с ней, когда УЗИ показывало пустоту вместо сердцебиения. И вот теперь он говорит, что хочет её. Не ребёнка. Не абстрактное будущее. Её.

А она час назад лежала на столе в конференц-зале и позволяла другому мужчине делать с собой то, что запретила мужу.

Резко сжала губы, пальцы дёрнулись к лицу - она сняла очки, руки мелко дрожали. Глаза влажно блеснули.

- Я не равнодушна... - голос надломился. - Я каждый день возвращаюсь к тебе. Даже когда тело чужое. Даже когда руки помнят, как меня держали не ты.

Она не хотела этого говорить. Слова вырвались сами, как кровь из раны, которую слишком долго зажимали пальцами.

- Я ненавижу себя за это. Но я думала... какая разница, кто прикасается к телу, которое всё равно не может дать тебе ребёнка? Я сломана, Валдис. Три раза. Три раза я подвела тебя. И чем дальше, тем легче было позволять им, потому что ты заслуживаешь женщину, которая может подарить тебе сына или дочь, а не этот пустой сосуд...

Она задыхалась. Слёзы текли по щекам.

- Они угрожают показать тебе всё, если откажусь. Меня снимали... на том корпоративе, и раньше... Шеф, зам, главбух... Они забрали у меня то, что им не принадлежало. И сказали, что пришлют тебе запись, если я ослушаюсь.

Колени подогнулись. Она опустилась на пол у дивана, не в силах стоять, прижала ладони к его коленям.

- Прости... Прости меня, пожалуйста... Я знаю, что это звучит как оправдание. Но я правда думала, что тебе будет лучше без меня. Что ты найдёшь здоровую женщину, которая сможет выносить. А я... я позволяла им, потому что считала себя уже не твоей. Не достойной.

Подняла заплаканное лицо:

- Но я люблю тебя. Семь лет. И каждый из этих дней я любила только тебя. Даже когда моё тело предавало меня, сердце оставалось с тобой.

Он молчал. Мышцы под её ладонями были как камень.

- Хочешь быть со мной, но при этом тебя берут другие. Отличный выбор, Лёль.

Она вздрогнула, будто от пощёчины. Резко подняла голову.

- Ты не понимаешь! - сорвалось на крик и тут же упало до шёпота. - Я не хотела тебя потерять. Ни тогда, в больнице, когда ты сказал "попробуем ещё раз", а я уже знала, что не смогу. Ни сейчас, когда эти уроды сжимают кольцо шантажа. Я думала: если уйду сама - тебе будет легче. А если ты узнаешь правду - ты уйдёшь, и это будет правильно. Так, как я заслужила.

Она вскочила, рванулась вперёд, уткнулась лбом в его грудь.

- Да, я стонала. Да, в какой-то момент я хотела их - моё тело предало меня, предало тебя. Но сердце билось только для тебя. Каждая слеза за эти два года - из-за тебя. Каждый кошмар - потому что я до смерти боюсь тебя потерять...

Схватила его руку, прижала к своей щеке, тёплой от слёз. Губами коснулась ладони.

- Помнишь, ты сказал в ЗАГСе, что мы со всем справимся вместе? Я не справилась. Я пыталась тащить это одна и провалилась. Но я всё ещё здесь. И если ты дашь мне шанс - я уволюсь, я пойду в полицию, я сделаю всё, что угодно. Только не гони...

Долгая пауза. Он стоял, опустив голову, и дышал тяжело, будто пробежал километр. Потом поднял глаза.

- Лёлька... Мне всё равно, что там, на этой записи. И мне всё равно, можешь ты родить или нет. Мне не нужна другая женщина. Мне нужна ты. Живая. Со мной.

Она замерла. Он никогда не говорил этого так прямо. Они вообще не говорили о бесплодии - только шёпотом в больничных коридорах, только намёками, только "нужно попробовать снова".

- И давай уже хватит, - продолжил он твёрдо. - Завтра ты не идёшь на эту проклятую работу. Мы идём к юристу. А сейчас - в душ.

- Ты... не хочешь видеть запись? - прошептала она. - Но они... могут прислать её в любой момент...

- Никто ничего не пришлёт, если мы подадим заявление о шантаже первыми, - оборвал он. Голос звучал устало, но твёрдо.

- Я боюсь, что они найдут другой способ... Но я сделаю, как ты скажешь. - Она поднялась, пошатываясь. - Только... дай мне смыть их с себя.

Она пошла к ванной. На ходу расстегнула блузку, дернув за ворот - пуговицы звякнули об пол.

Остановилась в дверном проёме. Оглянулась. Ткань сползла с плеча, обнажив синяк у основания шеи и - ниже - маленький шрам от лапароскопии, оставшийся после последней чистки. Она увидела, как его взгляд задержался на этом шраме, и впервые за долгое время не попыталась прикрыться.

- Они снимали, как он держал меня... как я выгибалась и стонала... и я не сопротивлялась. Я получила удовольствие - ты должен это знать. Но это ничего не меняет в том, что я твоя жена.

- Я не прошу прощения за тело. Я прошу тебя не отпускать мою душу. И знаешь что? Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне. Не для ребёнка. Не по обязанности. А просто потому что я твоя. Можно?

Он посмотрел на неё - заплаканную, с синяками на шее и плечах, уничтоженную, но не сломленную. Что-то в его лице дрогнуло - та самая стена, которую они строили вместе два года, дала трещину.

- Лёлька, дуреха. Я не гоню тебя. Я жду тебя, каждую ночь, в нашей кровати. И да, я тоже виноват. Надо было пробиваться к тебе раньше. А не в коде прятаться.

Она медленно расстегнула молнию юбки, положила очки на столик. Пальцы всё ещё дрожали, но движения стали чёткими.

- Я сейчас. Только смою с себя чужие руки, чужой пот...

Она ушла в ванную. Закрыла дверь. Включила воду - горячую, почти обжигающую. Разделась, бросив одежду в угол. Синяки проступали на бёдрах, на груди. Следы зубов на шее. И шрам - маленький, бледный, над лобком. Она встала под душ, прижала ладони к плитке, опустила голову, и вода потекла по телу, смешиваясь со слезами.

- Три года я пряталась от тебя, - прошептала она. - Три года боялась, что ты прикоснёшься и вспомнишь, что я пустая... А ты просто ждал. Всё это время ждал.

Она стояла долго. Скребла кожу, пока та не покраснела. Каждое движение мочалки отдавалось болью, но боль эта была очищающей.

Обернулась полотенцем, вышла босиком, тихо открыла дверь в спальню.

- Я пришла... Можно?

- Конечно можно, моя дуреха.