Картина маслом. Почти невыдуманная и почти детекти

Однажды, в губернском городе N произошло невероятное и чрезвычайное происшествие: обокрали единственный оплот культуры – театр. Лучшие N-ские умы немедленно объявили в городе ЧП и созвали чрезвычайный и полномочный ШТАБ. Расположился он в двухэтажном особняке из желтого кирпича с колоннами, балюстрадами, обнаженными атлантами и кариатидами – общественной бане.

Это чудо французского зодчества давно возмущало умы и взоры почтенных матрон, которые аккуратно, раз в год собирали подписи под петициями, каждый раз с разными требованиями. В год Великой засухи, например, предлагали прикрыть причинные места статуй кленовым (за неимением фигового) листом. В год Великого дождя предлагали пошить белые плащи и укрыть ими статуи с головы до ног. В год Великой… Словом петиций было множество, но ни одна не увенчалась успехом, поскольку почтенные отцы города раз за разом, под любым благовидным предлогом, рубили эту инициативу на корню.

Итак, ШТАБ был созван. У дверей бани тут же материализовался строгий городовой в полном обмундировании с шашкой наголо. А через пару часов на стене появилась небольшая табличка из серого мрамора с выбитыми крупными золотыми буквами: ШТАБ. И площадь перед бывшей баней опустела. Испуганные горожане, не знавшие ранее большего преступления, чем покража коней на ярмарке Яшкой цЫганом, сиротливо сжались в своих аккуратненьких чистеньких домиках. Не смея даже пойти к соседу, они, задернув на всех окнах ситцевые шторы в скромный цветочек и отправив детей спать, вполголоса обсуждали друг с другом происшествие и гадали, что же сейчас происходит в Штабе.

А Штаб, уютно расположившись на первом этаже, в самой большой комнате отдыха, гудел как растревоженный улей.

– Господа! Господа! Прошу внимания. Нам непременно надо выбрать Председателя, – неубедительным тенорком волновался плюгавенький мужчинка с маленьким молоточком в руках и представительным именем Дормидонт.

Дормидонт Петрович служил секретарем в губернском суде. Но втайне мечтал сделать карьеру судьи. Поэтому дома, в свободное от изучения юридических основ время, тренировался. Супил бесцветные тоненькие бровки, поддавал в голос хрипотцы и мартовским кошаком верещал, стуча по деревянной подставочке специальным молоточком: «Слушается дело! Вопрос отклонён! Прошу тишины! Протест принимается! Вынужден удалить зала суда! Подсудимый, вам предоставляется последнее слово! Прошу огласить приговор!»

– Господа! Вначале, необходимо послать за напитками и какой-нибудь снедью! Дело может затянуться, а без пропитания нам нельзя – отощаем! – густым басом перебил плюгавенького солидный бородач.

В том, что председателем выберут именно его, купец 1 гильдии Иван Иванович, даже не сомневался. Все в N-ске знали, что именно он струнил конокрада Яшку, а ворованные кони всегда возвращались хозяину. Ну а то, что цЫган был у купца на прокорме и воровал только по Иванычевой наводке, никому знать и не полагалось. Роль «спасителя Отечества» очень нравилась Иван Иванычу, и он не упускал случая, чтобы щегольнуть ею. Вот и сейчас.

– Полноте, господа, предоставьте это дело мне. Вмиг виновника сыщем, – басил он. – Дормидонт Петрович, послали за закусками? Полдень уж минул, пора бы отобедать!

– Вам бы все об еде, многоуважаемый Иван Иванович. О чреве заботитесь, а о душе забываете, – с укоризной произнес длинный и худой как жердь архиерей.

– Да причем тут душа, владыка, – отмахнулся купец. – Дело-то простенькое: раз-два, кто был, кто работал, кто входил-выходил. Для такого сыску ума много не надо. Говорю, отдайте его мне, и будет ладно да складно.

– Темнишь что-то ты, Иван, – засомневался архиерей. – Ой, темнишь.

Сомнения владыки были понятны: слухи про купца подбирались нехорошие, да все без подтверждения. К тому же раздражало архиерея своевольное поведение Иван Ивановича: тот к причастию не подходил, на исповеди давненько не был. Правда откупался щедрою рукой: то на новый колокол деньжонок даст, то местному монастырю старинную икону подарит. Ссориться с богатым меценатом не хотелось, но и уступать так легко тоже.

– На исповеди давно не был, совсем дорогу в дом божий забыл, – сухо обронил архиерей, пристально глядя на Иван Иваныча. – Вот я на тебя епетимью-то наложу.

– Благослови, владыка, – тут же нашелся Иван Иваныч. Склонил скорбно головку, ссутулился, весь как бы уменьшился в размере, скособочился и, сложив руки, как подобает благонравному прихожанину, низко поклонился архиерею. – Приму, недостойный, любую кару.

А глаза так и сверкали лукаво из-под густых бровей: все ли оценили?

– Шут гороховый, – вздохнул архиерей, пряча улыбку. – Бог благословит! – осенил ладони купца крестным знамением, и подал ему свою руку – поцеловать.

-– Гошпода, гошпода, – прошамкал лысоватый, со старомодным худосочным коком, бравый старичок в гусарском ментике. – Дело шевьезное, жатвонута, обвожно гофовя, чешть мундива. Потому я щитаю, что нужно штрого, по-фоенному, шоглашно уштафу… Шоглашно уштафу…Бей в бавабаны, твуби в твубы… Полки штойшь… Шашки наголо… Впевед…

Старичок бормотал все тише и наконец, уронив голову на нарядный ментик, задремал.
Отставной прапорщик Пров Михайлович Борщок пользовался в N-ске всеобщей любовью и уважением. Но любили его, как большое балованное дитя. Да, отдавали должное его героическому прошлому – немало войн кавалерийским наскоком провёл бравый гусар. А уж о его сватовстве судачил, с беззлобной улыбкой, добродушно, весь город.

Дело было так.
Посватался Пров Михайлович, уже отставной прапорщик в летах, к 18-летней красавице-актрисе N-ского театра. Всю неделю азартно наблюдал N-ск, как Пров Михайлович, как на службу хромал на квартиру к актрисе. А потом начинался сущий балаган: мотался туда-сюда суетливый мальчишка с хитрющим прищуром. Потом, шурша многослойными юбками, прибегала цыганка Аза, потом опять мальчишка… Периодически из открытых, по случаю лета, окон доносились странные крики. Грозный раскатистый Прова Михалыча: «Как он смел? Подлец!» Или певучий цыганки: «Всю правду, дорогой, тебе скажу. Позолоти ручку. Вижу, ждет тебя казенный дом».

Закончилось все достаточно неожиданно. Не прошло и 15 минут после того, как Пров Михайлович в очередной раз зашел к актрисе, как вылетел он из дома как ошпаренный, утирая взмокшую лысину платком и грозя окнам кулаком.
«Нашли дурака! Ишь, малютка у нее».

И, оставив горожан в недоумении шептаться, отчалил в свое имение, где тихо-мирно, через месяц женился на достойной мещанке. И зажил с ней вполне счастливо, выбираясь в N-ск только по большим праздникам, а театр так и вообще обходя стороной.

Но тому уже как пять лет супруга ушла в мир иной, а Пров Михайлович, обветшав, растеряв половину зубов, стал спотыкаться, заговариваться, шепелявить и картавить. Быстро уставал и часто пребывал в своем, сумеречном мирке. Частенько засыпал посреди разговора. Но в редкие часы просветления мог дать неплохой совет или прокомментировать ситуацию, как говорится, не в бровь, а в глаз.

Вот и сейчас:
– Ищи кому выгодно, – внезапно четко всхрапнул Пров Михайлович.

В комнате снова поднялся гул, да такой, что и слов не разобрать. Каждый старался донести до соседа свою, наиважнейшую мысль и совершенно не слушал собеседника.
Молчали двое. Пышноусый статный мужчина почтенного, но не пожилого возраста, вкусно посасывая «манилу», вальяжно раскинулся в кресле. Выпускал дым колечками, и, казалось, совсем не интересовался происходящим. Второй – в вицмундире, низенький худосочный, весь какой-то дерганный, с абсолютно голой головой, но с подкрученными усиками и бородкой клинышком, что-то старательно записывал в широкий блокнот.

– А председательствовать буду я, – вдруг сладкозвучным баритоном негромко пропел пушноусый.

И обвел присутствующих тяжелым взглядом. В комнате сразу же стало тихо. Лишь одуревшая от осенней теплыни муха с заполошным жужжанием билась в окно. Впечатлительный Дормидонт Петрович поёжился. Иван Иванович присмирел, подтянулся и перестал ехидно ухмыляться. А архиерей облегченно вздохнул, неслышно прошептал: «Слава тебе, Господи!» и перекрестился. Мундир отложил блокнот, снял пенсне и поднял на пышноусого ясные и внимательные глаза. Остальные благолепно замерли.

– Надеюсь, никто не возражает?!

Муха наконец-то нашла открытую форточку и улетела. Тишина ожидания сгустилась под высоким потолком и грозила вот-вот обрушиться на плечи присутствующих.
Двадцать лет Фридрих Густавович Белогурский твердой рукой правил N-ском. Ни одно, самое маломальское, событие не ускользало от его цепкого взгляда. Все знал губернатор: и про Яшку цЫгана, и про мечтания Дормидонта, и про излишнюю мягкость архиерея, и театральные выкрутасы отставного прапорщика, и про дотошность прокурора, и про многое другое, о чем, конечно, не подозревали находящиеся в комнате.

– Адам Францевич, голубчик, – снова пропел губернатор. – Я вижу, ты уже сделал свои выводы. Так не томи, огласи общественности.

Мундир привстал в кресле, поклонившись всем и никому одновременно, надел пенсне и открыл свой блокнот.

– Господин губернатор, владыка, господа, – полнозвучным низким голосом, плохо вяжущимся с его худосочностью, начал прокурор. – Пока вы выбирали председателя и закуски, мне удалось сопоставить кое-какие факты и, действительно, прийти к кое-каким выводам. Но для полноты картины, уж простите за невольный каламбур, мне не хватает нескольких фактов. Любезнейший Дормидонт Петрович, не сочтите за труд, организуйте мне отдельный кабинет и пригласите туда вот этих людей.

Адам Францевич протянул секретарю небольшой листочек. Дормидонт быстро взглянул, и брови его поползли вверх. Но он быстро совладал с собой и почтительно поклонился:

- Будет сделано-с, не извольте-с беспокоиться, всех доставлю в лучшем виде-с.

И испарился. Прокурор вышел вслед за ним, оставив всю компанию в недоуменном молчании.

- Но это какой-то… - Иван Иваныч недоуменно разводил руками, открывал рот, силясь что-то сказать, но все слова, у обычно бойкого на язык купца, вдруг куда-то делись. - Фридрих Густавович, отец родной, что же это? – наконец выдавил из себя Иван Иваныч.

Вдруг нервно вскочил с кресла высокий, с грушевидным задом, пухлый моложавый мужчина лет 30-ти. Он начал бегать по комнате и, заламывая руки, тонко, по-бабьи, бессвязно причитать:

- Боже мой, боже мой, что же теперь будет? Что было в листочке? Мы что, все под подозрением?

- Господин почтмейстер, успокойтесь. Сядьте, - строго сказал Белогурский. – Вас никто ни в чем не обвиняет. Пока. И с чего вы вообще решили, что виновник находится в этой комнате?

Почтмейстер замолчал, и, покусывая губы, присел на краешек стула.

А Серафиму Валерьяновичу как раз и было о чем беспокоиться и волноваться. Аккурат в день пропажи картины он был в этом злополучном театре. И был там, так сказать, с неофициальным визитом в одной уютной удаленной гримерке!

Занимала ее некая Авдотья Тихоновна – дама приятная во всех отношениях. 40-летняя актриса давно уже вышла из возраста героинь, инженю и субреток, но, ни в коем случае не расстроилась из-за этого. И весьма органично вписалась в амплуа гранд-кокет. Лицо ее было по-прежнему свежо и румяно, формы монументальны, а характер легок, весел и шаловлив. Все это весьма привлекало определенную породу мужчин, к коим и относился Серафим Валерьянович.

«Господи, вот ведь угораздило, именно в этот день», - метались мысли почтмейстера. «Господи, хоть бы обошлось, хоть бы обошлось… Клянусь, больше никогда, ни за что… Ох, Авдотьюшка, ну как же теперь… »

Внезапно большие двухстворчатые двери отворились и в комнату гуськом начали заходить важные банщики. Их нарядные бумазейные рубахи навыпуск были подпоясаны узорчатыми поясами. Новёхонькие полосатые плисовые штаны заправлены в начищенные до зеркального блеска сапоги бутылками. Волоса, расчесанные на прямой пробор и смазанные конопляным маслом, лоснились.

Первым вышагивал, держа на вытянутых руках огромный, с медалями, самовар, старшина банной артели. За ним семенили с подносами, уставленными чашками и разнообразными яствами, остальные. Преисполненные гордости за то ответственное дело, которое им поручили, банщики при этом чувствовали некую неловкость, находясь в столь высоком обществе. Их тела, привычные к горячему пару, простыням и веникам, отчаянно потели и зудели под новой одеждой. Стараясь не замечать устремленных на них удивленных взглядов, банщики споро и ловко расставили столы, выставили на них чашки и тарелки со снедью. На отдельный столик водрузили пузатый самовар. Старшина что-то неслышно цыкнул остальным, и они моментально испарились из комнаты. Сам же остался около самовара, и вытянувшись в струну, превратился в глухонемого истукана. Но из-за полуприкрытых век зорко посвёркивало: кому чаю?!
Последним в комнату вошел Дормидонт Петрович и сразу же рысью на полусогнутых подбежал к Белогурскому.

– Адам Францевич-с распорядились, – шепотнул на ушкО. – Сами-с в соседнем кабинете-с, передали-с, чтобы не изволили-с беспокоиться. Ждут-с…

Тут Дормидонт Петрович еще больше склонился к уху Фридриха Густавовича и последнюю его фразу никто, кроме губернатора, не услышал.

– Кого-кого? – удивленно переспросил Белогурский. – А это-то каким боком?

– Не могу знать-с, велели найти-с и доставить-с, – от волнения Дормидонт совсем засловоерсничал, покраснел и умолк.

– Ну иди, голубчик, – разрешил губернатор. – Тебя ведь Адам Францевич обратно ждет?

– Точно так-с. Сказали-с, сразу к нему-с, – Дормидонт поклонился всей компании и тихо выскользнул из комнаты.

Штабные заседатели невероятно оживились: зазвенели чашки, опять поднялся гул голосов. Иван Иваныч, озорно озираясь, не видит ли кто, достал из кармана сюртука некую плоскую бутылочку зеленого стекла и плеснул из нее в чашку. Потом налил чай в блюдечко и, держа тремя пальцами, начал шумно пить. Вскоре раскраснелся, запыхтел, расстегнул сюртук, явив обществу неимоверно яркий жилет: белый с красными маками.

- Фридрих Густавович, батюшка, что-то я никак в толк не возьму, о какой картине речь? – макая ванильный сухарик в сладкий чай, подал голос длинный худой мужчина с овально-вытянутой головой.

За удивительное сходство с медицинским прибором, его все в N-ске так за глаза и завали – Градусник. Пикантность прозвища состояла в том, что Михаил Дмитриевич и был земским врачом, и про прозвище, конечно же, знал. Но так как характер имел легкий и незлобливый, не обижался.

- Вы же знаете, я был в отъезде, объезжал дальние села, вернулся только вчера и, кхе-кхе, сразу, как говорится, с корабля на бал. За полгода без новостей совсем одичал…

- Михаил Дмитриевич, так вы у нас один в неведении, - всплеснул руками архиерей. И, повернувшись к губернатору, воскликнул. – Фридрих Густавович, позволь я расскажу? Из первых, так сказать, уст… А то Иван Иваныч сейчас вряд ли в состоянии.

Архиерей укоризненно посмотрел на купца, тот попытался что-то возразить, даже привстал в кресле, но вместо слов из горла вырвался один неприличный «Ик». И Иваныч плюхнулся обратно, прикрыв ладонью рот.

- Рассказывайте, владыка, - благосклонно кивнул губернатор. – А я дополню, хм, картину, если понадобится.

И архиерей рассказал вот что.
Лет пять назад приехал в N-ск Иосиф Тибо-Бриньоль. Тогда еще молодой и никому не известный архитектор. И предложил губернатору, достопочтейнешему Фридриху Густавичу, проект некоего дома. Проект вынесли на обсуждение в Городскую Думу, он понравился, и отцы города благословили стройку. А пока велось строительство, Тибо-Бриньоль, из-за скудности средств, жил не в гостинице, а по очереди у кого-нибудь из горожан. И последние три месяца перед окончательным отъездом провел у купца Ивана Ивановича.

- Но эту историю все знают, - нетерпеливо воскликнул Михаил Дмитриевич. – Прекрасное здание, в котором мы с вами сейчас и заседаем, стало истинным украшение нашего города! Но откуда же взялась картина? И какое отношение имеет ко всему происходящему?

- Терпение, сын мой, я подхожу к сути, - степенно ответил архиерей.

А Иван Иванович, наконец, справившись с икотой, важно покивал головой, расправил плечи, распушил бороду, чисто павлин, и еще раз шумно отхлебнул из блюдечка.

- Вы все знаете, что я увлекаюсь живописью, особенно пейзажами, это объясняет, почему Иван Иванович пришел сначала ко мне, - продолжил архиерей.
- Оказывается, что за те три летних месяца архитектор не только контролировал строительство здания бани, но и выезжал на пленэр. Наша чудесная белоснежная ротонда, так романтично возвышающаяся над городом на берегу реки привлекла его внимание. Но Тибо-Бриньоль тогда поскромничал и, уезжая, никому не признался, что картина готова. Видимо, он не ожидал, что его карьера через несколько лет пойдет в гору и его произведения обретут реальную ценность. А полгода назад (вы Михаил Дмитриевич, как раз уже уехали), Иван Иванович, затеяв ремонт в мезонине, где жил архитектор, обнаружил за шкапом это истинное произведение искусства. Перво-наперво он принес его мне, и я подтвердил его догадку: картина является шедевром живописи. Я отправился к Фридриху Густавичу, потом мы позвали Адама Францевича и остальных, здесь присутствующих. И сообща было решено, что картина сия должна принадлежать городу. А театр, где бывают почти все горожане, как нельзя лучше отвечал нашим требованиям публичности.
Три месяца назад мы торжественно передали картину городу, а вчера, извольте видеть, она пропала.

Архиерей вздохнул, развёл руками, все остальные грустно покивали, а купец нервно заёрзал и даже перестал прихлёбывать из блюдечка.

- М-да, картина маслом, - протянул доктор. – И что же? Никаких зацепок?

- Адам Францевич разбирается, - пропел губернатор. – Вы же знаете, у него мышь не проскочит.

И обвёл присутствующих тяжёлым взглядом. Иван Иванович еще сильнее вжался в кресло, втянул голову в плечи, а Серафим Валерьянович начал нервно обмахиваться платком.

В это время дверь отворилась, и в кабинет зашел важный Дормидонт.
 
- Прошу-с Ивана Ивановича проследовать к прокурору.

Купец встал, нетвердой походкой прошел через комнату ни на кого не оглядываясь, слегка покачнулся в дверях, но удержался, тряхнул головой, как бы произнося «А, будь, что будет» и чётким шагом вышел.

Дормидонт аккуратно притворил дверь. В кабинете опять повисло тяжелое молчание, только легко позвякивали серебряные ложечки о чашки.

Дверь отворилась опять.

- Серафима Валерьяновича просят-с, - важничал Дормидонт, как будто он один все знает.

Серафим Валерьянович вытер внезапно вспотевший лоб, кинул платок на кресло и как в омут бросился к двери.

Отставного прапорщика пришлось выносить из комнаты на руках двум дюжим банщикам. Пров Михайлович так и не соизволил проснуться, и Дормидонт шепнул Белогурскому, что старика со всеми предосторожностями отвезут домой.

Пока суетились, вынося прапорщика, архиерей подсел к губернатору.

- Фридрих Густавович, истинный крест, ничего не понимаю, - растерянно пробормотал архиерей.

- Не волнуйтесь, владыка, - успокоил его губернатор. – Мне кажется, дело движется к развязке.

Покойно стало в комнате. Белогурский и архиерей о чем-то негромко беседовали, врач достал из кармана карандаш и небольшую книжицу и принялся делать какие-то заметки.

Старшина банной артели заглянул в комнату, оценил обстановку и махнул кому-то в коридоре. Неслышно вошли два банщика и ловко убрали со столов грязную посуду, подкачали самовар, чтобы вода нагрелась, и также тихо и незаметно испарились.

- Странно даже не то, что Тибо-Бриньоль никому не сказал про картину, а то, что Иван Иванович ни после отъезда архитектора, ни потом, за пять лет, не проверил мезонин, - вдруг проговорил Михаил Дмитриевич.

- Вам тоже это показалось странным, - архиерей быстро повернулся к доктору. – Вот и я говорил Иванычу, что-де больно мутная история с архитекторской картиной. А он заладил: за шкапом стояла…не поднимался… надобности не было… Лушка убрала, полы вымыла да и всего делов…

- Иваныч жук еще тот, мы все это прекрасно знаем, - живо подхватил разговор Белогурский. - А тут – картина, да еще известного мастера. Чтобы купец свою выгоду упустил? Да он скорее удавится! Ох, простите владыка.

Архиерей слабо махнул рукой, «ничего мол, все понимаю», перекрестился и спросил в пустоту.

- Что-то Адама Францевича все нет. Не сходить ли к нему?

- Не надо никуда ходить, - послышался из-за двери голос прокурора, а через секунду показался в дверях и он. – Я уже все закончил.

Адам Францевич прошел в комнату, сел за стол, устало потёр переносицу под пенсне и налил себе чаю. А в дверях остался топтаться улыбчивый, немного растерянный, молодой человек с длинными до плеч темными волосами и в белой навыпуск рубахе. За плечами у него болталась широкополая шляпа, руки были испачканы краской, а подмышкой он держал какой-то прямоугольный предмет, обернутый в чистую холстину.

- Володенька, что тебе, голубчик, - ласково обратился к юноше Белогурский.

- Ко мне Дормидонт Петрович… Адам Францевич сюда зовет... а я же на этюдах… у меня вот, отмывать долго надо, - юноша аккуратно прислонил к стене прямоугольный предмет и показал испачканные руки. – А потом домой… взять, что велено… и сюда…
Юноша вконец смешался и смолк.

- Владимир Егорович, - сухо, но тоже ласково произнес прокурор. – Не волнуйтесь, никакой вашей вины здесь нет. Вы позволите, я расскажу, все как было?

Юноша кивнул и, взяв завернутый предмет, сел на краешек кресла, аккуратно пристроив предмет себе на колени.

- Адам, не томи, - наигранно сурово прогудел губернатор.

- Да и в мыслях не было, батюшка, - отшутился прокурор.
 
И рассказал...
Не зря, ох не зря волновался архиерей насчет картины. Подложил-таки купец всем вот такенную проблему. Конечно же, не находил он затерянного шедевра у себя на чердаке. Совсем другим голова была занята у Тибо-Бриньоля: готовил он новый проект для соседнего города. Не до этюдов ему было.

Зато на этюды любило приезжать одно московское семейство. Егор Иванович с сыновьями Владимиром и Константином частенько наведывались в свое имение. Братья руку ставили на пейзажах да жанровых сценках под чутким присмотром папеньки.
Работу Володеньки – белоснежную ротонду на крутом берегу по-над Окой и присмотрел Иваныч.

«Бес попутал», - плакался потом прокурору, припертый к стеночке купец. Решил он одним махом все проблемы свои решить: отвести подозрения в конокрадстве и предстать благороднейшим меценатом. Надолго бы хватило благодарности горожан.
Вот только незадача. Не хотел Володенька картину отдавать. Твердил одно на все просьбы и денежные посулы: «Не закончена… Работать и работать над ней еще надо…»
Но купец не внял. Избрал время, когда семейство уехало в столицу, запугал старого слугу и картину-то прибрал. А дальше все прошло как по маслу. За исключением вчерашнего дня. Володенька вернулся не в срок. Очень уж ему надобно было какой-то чудный закат или восход поймать, какой только в это время здесь бывает. И, зайдя по какой-то надобности в театр, обнаружил свою картину. Ужаснулся: не окончена же. Снял со стены и унес к себе – дорабатывать.

Заканчивал свой рассказ Адам Францевич под дружный смех. Белогурский похохатывал густо, солидно, с толком-расстановкой. Архиерей похихикивал, периодически крестясь, словно никак не мог решить: благочинно ли ему смеяться во весь голос. А Михаил Дмитриевич не стеснялся – заливался от души. Прокурор, улыбаясь, а улыбка ему чрезвычайно шла, терпеливо ждал, пока все успокоятся. И только Володенька недоуменно переводил взгляд то на одного, то на другого, и чувствовал себя не в свой тарелке, так до конца и не понимая своей роли в этом спектакле.

- Ох, Иваныч, ох пройдоха, - наконец успокоился архиерей. И, вздохнув, добавил. - Но как провел меня, охальник!

- Мда, Иванычу спускать такое нельзя, - враз посерьезнел губернатор. – А то совсем распоясался… Одни кони эти чего стоят…

- Ваше высокопревосходительство, не извольте беспокоиться, - отрапортовал прокурор. – Купцу строго поставлено на вид.

- Возымеет ли действие? – с сомнением протянул губернатор.

- Фридрих Густавович, ты же знаешь, у меня не забалуешь, - уже не так официально добавил прокурор. – Пригрозил в лучшем виде всеми карами небесными и земными.

- Прости, Адам, несколько в тебе не сомневался, - повинился губернатор.

- Господа, ну а как же быть с картиной? – вмешался Михаил Дмитриевич. – В городе может волнение начаться.

- Да уже началось. Шутка ли, чрезвычайное происшествие среди белого дня, - завздыхал архиерей.

- Спокойно, господа, спокойно. Не волнуйтесь, я все уже уладил, - примирительно покачал руками прокурор. И добавил, обратившись к юноше. – Володенька, покажи.

Владимир с готовностью вскочил с кресла и бросился разворачивать тот самый странный прямоугольный предмет. А когда приподнял его, все ахнули.
 
Невероятно чистая лазурь так и лилась с неба, грозясь выплеснуться за рамки картины. Густое золото листвы переливалось и шумело, а белоснежность ротонды казалась прозрачной под лучами восходящего бледно-розового солнца.

- Вот... закончил... Сегодня с утра… поймал натуру, - опять отрывисто заторопился Володя. – Говорил же... не закончена... зато теперь... вот. Пусть висит... где была... мне же не жалко… Главное, что закончил, как надо!

- Владимир Егорович, милый ты мой, ну я даже и не знаю, - губернатор развел руками и на миг потерял дар речи.

- Таалаант! – восторженно протянул доктор.

А архиерей ничего не сказал, только прослезился и, что-то шепча, перекрестил юного художника.

- Дормидонт Петрович, - позвал прокурор. И передал, как будто бы материализовавшемуся из воздуха секретарю, картину. – Повесь, голубчик, на прежнее место.

Дормидонт чинно принял картину и, держа ее на вытянутых руках, гордо удалился.
Спокойствие в N-ске было восстановлено. Грозную вывеску ШТАБ сняли, а городовой покинул свой временный пункт службы. Разошлись по домам почтенные заседатели – как раз успели к вечернему чаю. Убежал Володенька, бесконечно счастливый тем, что его картина так понравилась отцам города. Домидонт, повздыхав о несбыточном, вернулся к своему молоточку. И лишь почтмейстер не находил себе места: метался, заламывая руки, что-то бормоча, по своей уютно обставленной квартирке.

- Прав, прав Адам Францевич, ох, как он прав…, - волновался Серафим Валерьянович. – Нет, так дальше невозможно… Я пойду и все ей скажу! Точно так-с, скажу и будь, что будет…

И на следующий день весь город обсуждал новое, чрезвычайно приятное происшествие: свадьбу почтмейстера и актрисы N-ского театра Авдотьи Тихоновны.

Вот такая картина маслом.