Туман. Глава 37. Драган

Глава 37. Драган

Крижевцы встретили Драгана сухим скрипом каштанов под ногами и уставшими глазами горожан. Начиналась осень 1947 года — не яркая, не золотая, а пепельная, будто земля устала украшаться и решила спрятаться под первым дождём. Осень в Крижевцах была особенной — она начиналась не с листопада, а с сырости в костях. С запаха старой сажи в подвалах, с мутной воды в сточных ямах. Город, как человек после тяжёлой болезни, ещё не пришёл в себя, но уже пытался встать, натянуть чистую рубашку, умыться и делать вид, что всё в порядке. Драган приехал без предупреждения. Он не любил, когда его ждали. И не доверял тем, кто ждал. Его служебная машина остановилась у здания Народной милиции. Он не торопился выходить — сидел с раскрытым на коленях делом, рассматривал фотографию, которую уже знал наизусть. Семь мужчин. Одеты по-разному: двое в военной форме, остальные в гражданском. В руках винтовки один держит пистолет, другой зажал в пальцах сигарету, ухмыляясь в объектив. На обороте выцветшая надпись: «На память о весёлых днях в Крижевцах». Он не знал, кто они. Лишь — лица. И это было хуже, чем знать. Потому что лица были живыми. И если кто-то из них был мёртв — кто-то оставался. А среди них был Лука. И это, как игла в ладони, не давало покоя. Он обошёл здание, поднялся на второй этаж. В холле — запах холодного табака, железа, бумаги и безысходности. На столе дежурного лежали три новые папки, перевязанные красной тесьмой. В одной из них — его запрос. Его появление в Крижевцах не было случайным — слишком долго он готовил себе легитимное прикрытие. Командировка по линии ОЗН выглядела формально безупречной: проверка региональных архивов на предмет следов усташеской агентуры, ускользнувшей от денацификации. Подобные поездки происходили регулярно. О его прибытии было сообщено заранее.  В кабинете районного архива сидел старик, перебирая пожелтевшие карточки на нитках. Драган молча положил перед ним фотографию. Старик поднял глаза, всмотрелся, молча протянул руку и указал пальцем:
— Этот. Справа. Это Иво Белич. Он тут живёт. Работает в мастерской при почте. Чинит велосипеды.
Этого было достаточно. Особое разрешение на допрос ему выдали быстро — сославшись на оперативную необходимость. Местные полицейские, получив короткое указание, подчинились. Всё было оформлено в порядке внутренней проверки. Комната начальника — просторная, с картой района на стене и тяжёлым, ещё дореволюционным столом — была отдана ему на время, как знак вежливости и подспудного страха. Всё же он прибыл «сверху». Драган сидел за столом, как гость, которого посадили во временное кресло, но который уже прикинул, как расставит здесь мебель.  Два полицейских ввели Иво Белича. Бледный, поджарый, с руками, которые всё время теребили пуговицу шинели. Он не смотрел в глаза. Только бросил взгляд в угол, туда, где ржавела батарея отопления, будто искал спасения в её проржавевших ребрах. Драгон смотрел на него, как бы решая — давить сразу или давить медленно. Он знал: если начать с жесткости, Белич замкнется, уйдёт в себя, а выколотить из него нужное — дело муторное. Такие не боятся побоев. Они боятся одиночества. Он заговорил негромко. Голосом, в котором не было ни угрозы, ни ласки. Просто — усталость. Как будто они оба уже всё знали. Как будто всё уже было сказано — и осталась только формальность.
— Иво Белич, — спросил Драган, не глядя на него. — Ты был в Крижевцах в сорок первом?
— Был.
— Во время Погрома?
Иво не ответил. Он сел. Взгляд — в пол. Руки сжаты.
— Я не убивал, — выдохнул он, наконец. — Я... я просто шёл за ними. Я не хотел. Лука... он тащил меня за собой. Мы тогда, знаешь... все шли.
Драган наклонился вперёд. Не угрожающе. Почти с участием.
— Ты знаешь, кто ещё на этой фотографии? Драган достал из папки фотографию и положил на стол.
Иво молчал. Потом кивнул.
—Один —Томислав Врбанец. Умер. Умер от водки. Другой — Николай Грбан. Уехал в Баня-Луку, вроде. Третий... Йоже Павлич. Его повесили партизаны. Мато Бачич — погиб на фронте. Урий Стебич…О нем не знаю ничего. Лука Марич... был самый тихий. Самый холодный. Где он я не знаю, поговаривали, что сбежал за границу.
Драган закрыл папку. Встал.
— Ты свободен, — сказал он. — Но не дай тебе бог скрыть от нас, если Лука выйдет на связь
— Я знаю, — устало кивнул Иво и вышел, не оборачиваясь.
Белич вышел из полицейского участка один. Встряхнул плечами, словно сбрасывая напряжение, сунул руки в карманы и пошёл по улице, миновав стоящих  Михаила и Анну. Анна подняла глаза и взглянула на проходящего мимо мужчину. Лицо — из прошлого. Из ночи, освещённой огнём. Из бегства через погром. Она дёрнулась, но сдержала дыхание, как держат крик во сне. Михаил сжал её руку.
— Это он, — прошептала она, не отводя взгляда. — Один из них.
Серая хмарь тянулась над городом. Начинался тот самый осенний день, в котором ещё нет холода, но и тепла — уже не ждёшь. Драган сидел в машине, прикуривал тонкую папиросу и смотрел сквозь запотевшее стекло на дверь покосившегося дома. Рядом молчал сержант Радо в поношенной шинели — молодой, но уже знающий, когда стоит молчать. Из дверей вышел Иво Белич. Шёл, чуть волоча ногу, с кожаной папкой под мышкой, вязаная шапка сползала на затылок. Обычный, неопасный, потерянный. С виду.
— Не спешит, — сказал сержант, бросив взгляд в бинокль.
— Он вообще никуда не спешит, — ответил Драган, не отрывая взгляда. — Таких и надо бояться.
Они шли за ним пешком. На расстоянии. Иво завернул в пекарню, поговорил с продавщицей — весело, как со старой знакомой. Потом — на рынок. Там — снова разговоры, снова улыбки. Драган чувствовал — Иво не отшельник. У него есть сеть. Не идеологическая. Человеческая. Люди, среди которых он растворился и которых использует. Или просто к ним тянется. Но это неважно. К обеду он повернул в сторону старого еврейского квартала. Пальцы Драгана незаметно сжались. Это был не путь. Это — было возвращение. Смысловое. Туда, где всё началось. Они наблюдали весь день. Вечером сержант, уже порядком продрогнув, спросил:
— Что дальше?
— Отпустим. Завтра он почувствует, что его отпустили. И пойдёт сам — туда, где нет запаха дрожжей и угля. В старую подвалину своей памяти.
Драган затянулся и бросил бычок на влажную мостовую.
— А мы его встретим. Или тех, кто его встретит.
Туман ложился на Крижевцы как амнезия — с той вязкой мягкостью, с которой приходит забывание. Он поднимался из-под булыжников, стелился вдоль стен, делал из улиц — тоннели, а из окон — чёрные, слепые глаза. Ветер не дул — он шептал. И в этом шёпоте был каждый шаг прошлого. Драган стоял в тени полуобвалившегося дома, плечом к стене, в пальто нараспашку, как всегда — не по погоде. Его напарник — молодой, но сметливый — нервно теребил ремешок часов. Они не говорили. В такой тишине голос звучал бы как выстрел. Иво Белич показался из-за угла. Он шёл быстро, по-деревенски тяжело, будто не человек — тень человека, оставшегося жить среди мёртвых улиц. В руках у него был небольшой свёрток — то ли хлеб, то ли бумага. Они двинулись следом. Тихо. Ни один камень не хрустнул. Ни одна птица не вспорхнула. Даже их дыхание стало чужим. Иво сворачивал всё глубже, туда, где дома не просто пустые — они как будто ушли под землю, в своё собственное небытие. Он свернул к деревянной калитке, затянутой паутиной, и вошёл во двор. За ним — тихо, как след в инее, — скользнули двое. В доме горел свет. Слабый, желтоватый. Через трещины в ставнях просачивался теплый отблеск. Внутри был голос. Женский. Хриплый, усталый.
— Ты не должен был приходить. Они ищут.
— Они ищут не меня, — сказал Иво. — Они ищут Луку.
— Лука. Он в Италии. 
— Ты уверена?
— Я не из тех, кто шутит такими вещами.
Женщина замолчала. Драган остановился, приложил палец к губам напарника
Раздался скрип пола, и кто-то подошёл к окну. Драган отступил в тень. Фигура замерла, потом исчезла.
— Завтра утром. На кладбище. У северной стены. Принеси то, что осталось. И зарой под могилой Маричей. Придут оттуда и заберут.
Послышался скрип половиц у входной двери. Драган сделал знак, и они отошли. На перекрёстке он остановился. Небо над Крижевцами было молочно-белым, звёзд не было. Ни одна собака не лаяла. Ни один лист не шелохнулся. Крижевецкое кладбище начиналось там, где заканчивался город. Никакой ограды. Только кисти сирени и бурые стволы акаций, склонившиеся над плитами, как над книгами, что никто больше не читает. Земля дышала влагой. Листья были липкие. Туман легким киселём заволакивал старые надгробия, полз по земле, словно тень воспоминаний. Даже вороны, словно по негласному приказу, не каркали сегодня. Драган стоял у северной стены, будто старый ангел без крыльев. На нём был серый плащ, ворот поднят, глаза глубоко спрятаны под полями шляпы. Позади, в кустах, сидел его напарник — оружие наготове, дыхание ровное. Они ждали. Памятники здесь были самые старые — камень потемнел, буквы исчезли. Время съело память. Но Драган знал: кто-то ещё помнил. Иво появился на кладбище незаметно, будто вырос из земли. На нём было чёрное пальто, рукава слишком длинные, будто чужие. Он оглянулся, шагнул к одному из памятников, снял с плеча мешок — старый, холщовый, потёртый, завязанный шнурком. Поставил у надгробия и замер. Лицо напряжённое, как у того, кто вот-вот сделает то, чего делать не хочет.
— Ты всё-таки пришёл, Иво, — сказал Драган, выходя из тени.
Голос Драгана прозвучал спокойно, без угрозы, но с весом. Как медленно закрывающаяся дверь. Иво обернулся. Он знал, кто перед ним. Понял сразу — и побледнел. Впрочем, он был бледен уже много лет.
— Я просто исполняю просьбу. Мне сказали… я только… 
— Кто сказал?
— Женщина. — голос Иво срывался. — Сестра Луки. Я был у неё вчера. Она передала адрес. Сказала, что Лука велел… если его не будет, если исчезнет — принести сюда. Оставить у могилы. Под этим каменем. Всё. Больше ничего.
Драган подошёл ближе. Стоял молча. Вглядывался. В человеке не было ни сил, ни хитрости — один страх.
— Что в мешке? — спросил Драган, 
Иво напрягся
— Что в мешке?
— Я был у них дома. Давно. Знаю всё. Лука мне доверял.  Деньги и золото. На случай бегства. Они были спрятаны… в подвале. Эта женщина — она просто… хранила. А теперь — всё. Она умирает. Передала мне.
Драган присел у мешка, развязал узел. Золото. Не много, но весомо. Свёртки с деньгами в иностранной валюте. Всё в порядке. Ничего случайного. Всё — спланировано. Он снова посмотрел на Иво. Тот трясся. И было видно: он трясётся не от холода.
— Ты вёл себя тихо все годы. Ты — в серой зоне. Ни с теми, ни с этими. Тебя не били — значит, ты нужен. Но если ты врёшь — тебе конец.
— Я не вру, — прошептал Иво. — Он жив. Где-то. Она знает. Но не скажет. Даже мне.
— Ты всё равно скажешь, — спокойно сказал Драган. — Или она скажет.
Он поднялся.
— Иво. Если он объявится — даже намёком — ты сразу идёшь ко мне. Не к своей мёртвой совести, не к тем, кто тебя пожалеет. Ко мне. Я твой единственный выход.
Иво молча кивнул. Как человек, уже подписавший приговор. Драган забрал мешок и пошёл прочь. Радо остался позади — проследить, нет ли хвоста. Кладбище снова затихло. Только ворон, опоздавший на траур, каркнул один раз — и исчез.