Как пан Брехайло спорил с чёртом за корчму

Зима в тот год под Полоцком стояла такая, что даже волки выли вполголоса, будто опасались горло застудить. Снег навалил по самые плетни, дорогу к старой переправе замело, а ветер с Двины ходил по полям злой, колючий, с ледяным посвистом, словно кто-то невидимый точил тысячи ножей прямо о небо. Лошади у корчмы покрывались инеем быстрее, чем успевали остыть после дороги, а редкие путники входили в дома белые от снега, похожие скорее на ожившие сугробы, чем на людей.
Корчма у старой переправы в такую пору становилась местом почти спасительным. Здесь трещали дрова в печи, пахло горячим мёдом, жареным луком, дымом и мокрыми тулупами, а человеческий шум был таким веселым, что казалось — от него и зима сбежит.
В ту ночь в корчме было особенно шумно.
Мокрые кони фыркали под навесом, встряхивая гривами так, что ледяные брызги летели на стены, в печи трещали поленья, а над столами стоял густой дух кислого пива, табаку и мужских споров, которые, как известно, не кончаются никогда, а лишь переходят в более громкую форму.
За дальним столом два шляхтича уже третий час выясняли, чей дед храбрее рубился под Оршей. У окна торговец мёдом пытался доказать кузнецу, что пчёлы понимают человеческую речь и особенно уважают церковное пение. Кузнец же утверждал, что если это правда, то его соседская пасека давно бы вымерла, потому что сосед поёт так, будто медведя режут.
Возле печи старый возчик рассказывал такую непристойную историю про литовского чиновника и потерянные штаны, что служанка Ядвися краснела, крестилась и всё равно продолжала слушать, время от времени шепча:
— Господи, прости!
Но не уходила.
В углу кто-то бренчал на лютне, а один пьяный шляхтич уже храпел прямо лицом в капусте. Словом, вечер был мирный.
Пан Левон Франтишек Казимир Брехайло сидел, как обычно, в своём кресле у огня. Кот Войтек дремал у него на коленях, изредка недовольно дёргая ухом, когда пан слишком эмоционально жестикулировал во время разговора.
На столе стояла кружка горячего мёда с гвоздикой и перцем, лежали меховые перчатки, а рядом поблёскивала та самая серебряная табакерка с сапфировым васильком — предмет гордости пана. Говорили даже, будто после трёх понюшек этого табаку один нотариус женился, другой передумал жениться, а третий и вовсе ушёл в монастырь, потому что «так спокойнее».
В корчме тем временем спорили о вещах серьёзных: чей конь быстрее, чей урожай богаче и у кого жена сварливее.
Последний пункт, как всегда, вызвал наибольшее оживление.
— Моя, — мрачно сказал кузнец, — однажды так на меня посмотрела, что молоко в погребе скисло.
— Это ничего, — возразил возчик. — Вот моя умеет молчать так, что хочется самому признаться во всех грехах, включая будущие.
— А моя, — вставил третий, уже заметно пьяный, — однажды так хлопнула дверью, что у соседа куры нестись перестали.
Пан Брехайло только понимающе кивал.
За окнами ветер выл в трубе так жалобно, будто просился внутрь погреться. Иногда ставни вздрагивали от порывов метели, и тогда несколько человек невольно крестились, ведь зима в тех местах всегда считалась временем беспокойным. Слишком длинные ночи, слишком пустые дороги и слишком много историй о том, кто может прийти к огню вместе с путниками.
— Рыбоньки мои, — заговорил пан Брехайло, когда ветер особенно громко завыл в трубе. — Помню, именно в такую зиму однажды в корчму черт пожаловал.
В корчме сразу стало тихо. Все повернулись к пану Лявону, а служанка Ядвися трижды перекрестилась.
— Хотите — верьте, хотите — нет, — начал пан Брехайло свой рассказ, — но несколько лет назад ехал я такой же лютой зимой к свояку в Вильню. Дорогу так замело, что пришлось мне остановиться в придорожной корчме на ночь. Заказал себе кружку меду, чтоб согреться, пирога с капустой, и сел у очага. Сижу, слушаю, о чем в корчме говорят, да кота местного, что на колени ко мне взобрался, глажу.
И вот, вдруг  двери корчмы сами собой открылись. Без скрипа, без ветра, просто — раз, и открылись. По корчме сразу прошёл холодок, будто кто-то невидимый пронёс ведро колодезной воды между столами. Даже огонь в печи будто присел.
Вошёл высокий незнакомец в тёмном плаще, да с лицом таким спокойным, что от этого спокойствия становилось тревожно. На сапогах его не было снега, хотя снаружи сугробы до пояса были наметены.
Незнакомец оглядел корчму медленно, внимательно, словно приценивался.
Потом подошёл и сел за стол прямо напротив меня. Кот на моих коленях открыл один глаз, фыркнул и немедленно спрятал морду под мой локоть.
Ни дать, ни взять, это был дурной знак.
Незнакомец между тем положил руки на стол и сказал:
— Корчма эта будет моя.
В корчме стало тихо так, что слышно было, как за печью мышь грызёт сухарь.
Я не сразу ответил. Сперва аккуратно достал табакерку, щёлкнул крышкой, взял понюшку, задумчиво чихнул и только потом посмотрел на гостя.
— А вы, пан, — спокойно спросил я, — кто будете такой смелый?
Незнакомец слегка улыбнулся.
— Хозяин дорог, перекрёстков и всех заведений, где люди теряют разум.
Корчмарь за стойкой уронил кружку. Кто-то в углу начал креститься. Кто-то спрятал кошелёк.
— Чёрт! — прошептал старый возчик.
Я кивнул так буднично, словно речь шла о новом сборщике налогов.
— Ну, наконец-то, — говорю. — А я уж думал, просто чиновник.
По корчме пробежал нервный смешок.
Чёрт прищурился.
— Я забираю эту корчму.
— Интересно, — говорю ему. — А документы у вас есть?
Наступила такая тишина, что стал слышен треск огня в печи.
— Какие документы? — медленно переспросил чёрт.
— На владение заведением, разумеется, — поясняю. — На шум, на дым, на право спаивать честных людей и подавать капусту сомнительной свежести после полуночи.
Чёрт моргнул. Видно было, что с таким подходом он еще не сталкивался.
— Я беру силой, — сказал он, наконец.
— Силой, — говорю, — это, конечно, аргумент. Но слабый. Потому что без печати это и вовсе не аргумент.
— Вот, рыбоньки мои, — обратился я уже ко всей корчме, — сидит перед нами, значит, существо потустороннее. Говорит — корчму забирает. А вы спросите себя: а кто он вообще такой? Где прописка? Где налоговая отметка? Где свидетельство о вмешательстве в шляхетские увеселения?
Кто-то за столом прыснул со смеху. Кто-то одобрительно кивнул. А чёрт нахмурился.
— Я чёрт! – говорит, а уже из носа дым начинает идти. Злится, значит.
— Это вы утверждаете, — спокойно говорю ему. — А у нас, между прочим, свидетельств нет. Может, вы самозванец.
— Что?!
— Бывает, — пожимаю плечами. — У нас под Витебском один человек три года притворялся аптекарем. Потом выяснилось — сапожник.
Корчма уже откровенно хихикала.
Чёрт стукнул пальцами по столу и огонь в печи взвился зелёным.
У Марыси, что в корчме прислуживала, сами собой расплелись косы. А у одного шляхтича пиво превратилось в горячую сыворотку.
Я понюхал табак и невозмутимо так ему говорю:
— Фокусы, конечно, впечатляющие. Но бумаг всё равно нет.
Чёрт медленно наклонился вперёд.
— Я могу устроить вам ад.
— Уже было, — махнул я рукой. — В прошлом году. Когда тесть в гости приезжал на три недели.
Кот высунул голову из-под моего локтя и одобрительно мяукнул.
Чёрт понял, что разговор идёт куда-то не туда. Тогда он попробовал иначе.
— Хорошо, — говорит он после паузы. — Давай спор.
— О-о, — обрадовался я. — Это уже по-людски. Или по-нелюдски. Смотря с какой стороны смотреть.
— Если я выиграю — корчма моя.
— А если я? — уточняю.
Чёрт усмехнулся.
— Тогда оставлю вас в покое.
— Щедро, — соглашаюсь. — Почти по-христиански.
Взял я понюшку табаку, чихнул так, что кот недовольно спрыгнул на пол, и говорю черту:
— Условия принимаются. Но спорить будем честно.
Чёрт насторожился.
— Как?
— Перепьёмся.
В корчме кто-то поперхнулся капустой.
— Ты серьёзно? — спрашивает чёрт.
— Абсолютно. Это же корчма. Тут иначе нельзя. Мы люди цивилизованные.
Принесли бутылки, потом ещё, потом корчмарь на всякий случай вынес запасную бочку.
Начали пить.
Чёрт пил быстро, без пауз и закуски. Вино исчезало у него так, будто проваливалось в бездну.
А я пил медленно, с уважением к процессу. После каждого глотка закусывал грибами, гладил кота, брал понюшку табаку и начинал рассказывать истории.
Про русалку с насморком, про волка-учёного, который зимой воровал книги у монастыря, про соседа, пытавшегося продать луну литовскому астроному, про старую ведьму, державшую в чулане гуся, разговаривавшего по-польски.
Корчма хохотала, даже чёрт сначала усмехался.
Но чем больше я рассказывал, тем сильнее чёрт начинал злиться. А чем больше чёрт злился, тем быстрее пил.
Сначала у него начали дымиться уши, потом загорелся рукав.
Потом он вдруг принялся спорить сам с собой.
— Я корчму беру… нет… беру… не беру… беру… почему тут кот на меня смотрит?
— Ну что, пан черт, — спрашиваю его, — как успехи?
Чёрт попытался встать, но передумал. Потом снова попытался. Снова передумал.
— Это  нечестно, — бормочет.
— Отчего ж? — искренне удивляюсь. — Вы же сами сказали: спор.
— Ты меня заболтал, пан Лявон.
— Это называется беседа, — поправил я его. — У приличных людей так принято.
Чёрт долго смотрел на меня мутными глазами.
— С тобой спорить опасно, — говорит.
После чего чёрт тяжело поднялся, поправил плащ и пошёл к двери.
Шёл он как чиновник после неудачной проверки. У порога обернулся. Глаза его на миг вспыхнули красным.
— Ты меня перехитрил, шляхтич. – И вышел. Дверь захлопнулась сама собой.
Огонь в печи снова стал обычным. Лошади под навесом успокоились. А корчма разом выдохнула так, будто заново родилась.
Пан Лявон закончил рассказ и глотнул горячего меда.
Корчмарь подбежал к Брехайло:
— Пан Левон, это правда был он?
Пан задумчиво посмотрел в огонь, потом взял Войтека на колени, снова отпил мёду, и только после этого сказал:
— Рыбоньки мои, я людей-то не всегда узнаю. А вы хотите, чтобы я чёрта различил с первого взгляда.
Затем погладил кота и добавил:
— Воля ваша, верить мне али нет, да только с той ночи черти в корчму без документов не суются. Боятся бюрократии.

(из серии "Приключения пана Брехайло")