Знамения от Качуры. Новые главы

Продолжаем разглядывать. Так что там у нас с "Черным ягелем"? Книга движется, новые эпизоды, фрагменты...
Кста, сделал картинку, не знаю, похож или нет... на Качуру

Облака, что представляли еще три часа назад грандиозный поднебесный амфитеатр, за самое короткое время почему-то заметно сместились, как будто кто-то намеренно, молча и деликатно, опускал на город огромный занавес из этих самых величавых облаков. И они, страшно красивые, опустились и зависли волнушками не над крышами и не на уровне окон, а буквально у ног. И застыли. И это никогда невиданное ранее явление вызвало переполох, восторг и недоумение. Люди просто не сговариваясь высыпали из домов, из квартир на улицу, чтобы походить, потоптаться по этому, почти что волшебному городу, попробовать руками и головой, и губами эти самые облака – странно так застывшие, как овечки, как изваяния из чудесного прозрачного мрамора. И несмотря на шум, ажиотаж, они так и стояли, будто бы выжидая чего-то, может быть, аплодисментов, может быть последнего звонка от невидимого контролера. А люди подумали, что это нарочно так власти устроили – День города, потому что уже знали о приближения праздника и приготовлениях. И некоторые хмурили брови, делали строгость глазам, мол, чего это вы повелись так легко, а? Ведь это специально для вас реагенты какие-то в воздухе распылили, чтобы веселия добавить. Халтура ведь. Хоррор дешевый.
– Да ты чего мутишь? На небо-то глянь, там синева в одиночестве! В самом деле нет никаких теперь облаков!
– Вот это да! Как крем на булочках воздушных! А где же сам кондитер?
И кто-то уже пытался обнимать зачем-то приземлившиеся облака, и люди упиваясь восторгом поэтических чувств, проходили через них и кружились, как дети на утреннике, гладили и трогали руками воздушные хлопья и пушистую пену небесную.

Панкрат вел машину молча.
После аэропорта внутри у него словно выжгло все лишнее. Осталось только движение. Добраться. Проверить. Забрать. Вернуться. Снова ехать. Снова искать.
Только мысли об Анисии, как острые рыбьи кости, все равно застревали где-то в гортани и отдавались мелким порывистым кашлем.
Борт не прилетел. И никто уже не мог толком сказать — почему.
В диспетчерской сперва орали про потерю связи. Потом про аварийную посадку. Потом связь пропала вообще у всех. Потом ударило где-то за летным полем так, что в здании аэропорта посыпались стекла, а над ангарами вспух рыжий дым. А дальше началось уже нечто совсем иное.

Путым встретил Панкрата уже не городом, а каким-то разворошенным, там и сям горящим полигоном.
Лимузин Кузьмича — длинный, старомодный, с хромированными молдингами и белыми лентами на ручках — полз по улице, будто сам не понимал, зачем еще держится на ходу среди этого безобразия. На перекрестке возле хлебного магазина валялся перевернутый автобусный павильон. Чуть дальше дымилась трансформаторная будка. Из разбитого окна пятиэтажки вырывались языки пламени, а рядом, прямо во дворе, люди таскали ведрами воду из лопнувшей теплотрассы, словно еще верили, будто этим можно что-то остановить.
Небо совсем испортилось. Оно уже не было летним. Не было августовским. Да и небом его назвать теперь было трудно. С севера наползала какая-то темная рвань, похожая на размазанный по стеклу уголь. В глубине этой мути иногда вспыхивало белесое дрожание, будто за облаками кто-то ворочал гигантскими сварочными электродами.
Панкрат свернул во двор своего дома.
Подъезд стоял с трещиной сверху донизу, будто дом кто-то пытался расколоть ломами. Возле крыльца валялись кирпичи, обломки штукатурки и выбитая рама. Где-то наверху плакал ребенок. В соседнем подъезде ругались мужики.
Он быстро поднялся к себе. Квартира пока уцелела. Только окна дрожали от далеких ударов, а на кухне с потолка уже сыпалась белая пыль. Не стал смотреть, что там на кухне, что в маленькой комнате.  А сразу же достал из шкафа большой рюкзак. Потом второй. Сунул коробки с патронами, аптечку, термобелье, нож, спальник, документы. Из кладовки вытащил карабин в старом чехле. На секунду остановился. Замер. Тишина в квартире была непривычной.
Еще вчера он думал и переживал, как здесь будет Анисия смеяться над его холостяцким бардаком. Как поставит на подоконник цветы. Как начнет переставлять чашки и ругаться, что у него в холодильнике одна горчица да мороженая рыба. Он резко шаркнул молнией на боковом кармашке, застегнул рюкзак. Мечтать не вредно. Но не сейчас.
С Андреем, егерем и напарником, договорился встретиться вечером. У здания рыбоохраны. При любых обстоятельствах. А теперь машину нужно вернуть Кузьмичу. Да и не только машину. Старики. Проверить обязательно, как они там?
Живы ли вообще?

*  *  *
...Привычные пружины благоустройства, натруженные веками, где-то чугунные, а где-то замшелые, а где-то совсем свежие, синтетические и новые, как и законы физики, на глазах путымцев рассыпались прахом. Черное и непроницаемое небо, превратилось в напичканную мелькающими иголками и короткими огнями чужеродную и даже враждебную иноземную сферу. В то же время выпавший снег, отражая неведомые всполохи, позволял просматривать ужасную картину происходящего.
С верхних этажей было видно, как трещины идут по земле, как ломается асфальт и задирается друг на друга бордюрный бетон у дорог, как легко трещат, заваливаются и ломаются дома с противоположной улицы, и, наверное, до каждой квартиры через стены и окна уже долетали вой и кваканье беспорядочных сирен, людских криков а с ними, и вправду, собачий лай, ибо кто-то из несчастных людей именно в это время вышел прогуляться с собачкой.
Машины, брошенные посреди дороги, а некоторые и с живыми людьми подхватило невидимым смерчем и сгрудило за соседним перекрестком вместе с невесть откуда явившимися мусорными ящиками, дорожными щитами и ограждениями. И без того непрочные кусты и декоративные ели оголились и повалились вдоль тротуаров и дорожек через газоны. И в этой первобытной свистопляске всеобщего страха, изумления и отчаяния началась хаотичная игра света - на небе участились неведомые огни и появились похожие на двигающиеся сквозь облака световые лучи, и они шарахались друг от друга в разные стороны,  как будто указывая, куда бежать и где еще есть шанс на спасение… Но может быть, эти вспышки и нагромождение света отражали состояние попавших в беду людей, когда сама природа на тот момент почернела и отвернулась от них.

...И тут в уличном паническом беспорядке Ирина Петровна из своего окна на четвертом этаже увидела странные силуэты, похожие на человеческие фигуры в необычной экипировке. Они двигались, как космонавты, большой группой по всей ширине улицы, и шли они в ореоле какого-то особого свечения, хорошо видимые от повсеместных вспышек и беспорядочного отблесках огня на их серебристых скафандрах. Мощными прожекторами на шлемах они ослепляли бегущих навстречу и куда попало перепуганных и теперь уже многих полураздетых людей. Значит, кого-то вынесло из квартир, как только в реале они увидели крушение многоэтажных панелей и разломы кирпичных домов, а заодно и то, каким может быть этот самый конец света...
– Боже! – воскликнула изумленно Ирина Петровна. – Они, кажется, с каким-то оружием! Стреляют? Витя, они в кого-то стреляют…
– Не выдумывай! В кого стрелять, разве не видишь все почти что чокнулись, – возразил Кузьмич, но и он застыл у окна и сам был охвачен не то, что ужасом, но величайшим изумлением. И теперь уже оба понимали, что произошло что-то невероятное.
– Вить, да это же инопланетяне какие-то! Или ангелы! С небес. Явились! Неужели пришествие?
– Ангелы не летают. И по улицам не ходят. Им это не нужно. – Супруг хотел остудить впечатлительную супругу. – Птицы летают, да. Человек может летать, соорудив для себя что-то похожее на птицу… А ангелам летать не надо. Они сразу, куда им надо, там и появляются.
– Витя, ты только посмотри! Это же оно! Ну, вспомни! Я говорила, что все придет, как в писании! – Ирина Петровна вытянула шею, пытаясь получше разглядеть силуэты в серебристых скафандрах.
– Что придет, Ириша? Ты что, с ума сошла? Это просто какая-то авария, – Кузьмич протер очки и надел их, пытаясь сосредоточиться и хотя бы немного разобраться в происходящем.
– Нет, не авария! Ты видишь лучи от них? Это ангелы! – Ирина Петровна схватила мужа за руку. Ее глаза засветились странной смесью страха и радости. – Помнишь, я читала тебе, как в пророчествах написано: небеса развернутся и явятся спасители.
Виктор Кузьмич отстранился от супруги. Он вглядывался в окно. Замотал головой и, тяжело вздыхая, возразил:
– Ну, спасители, говоришь. Ангелы? А эти, кажется, в самом деле стреляют… палят просто в воздух, наверное, разгоняют. Вряд ли ангелы в людей стреляли бы...
– Ты просто не понимаешь! Это испытание, чтобы очистить тех, кто готов. Остальные, кто не готовы – они не войдут в новый мир, – Ирина Петровна, взволнованная, проговорила это, будто читала заранее заученный акафист.

На улице люди все еще метались, как в кукольном театре, на поводу у паники, а в воздухе стоял уже непрерывный гул. Сильные, ослепляющие лучи света резали темноту, а отголоски криков разносились эхом по всему району. Вдруг подле домов и по самой земле прошла еще одна волна пыли, клочьев из мусора и после нее крики с улицы и со дворов стали громче и перешли в неистовые вопли, словно к людям приближалось что-то неотвратимое и страшное.
– Слушай, ну и что же теперь делать-то? Сидеть тут, молиться? Или вон, как все – выбегать и прыгать куда-то под лучи? – Виктор Кузьмич строго постучал кулаком по подоконнику. – Знаешь, отойди от окна. Остынь. Посиди на диване или приляг пока что…
Ирина Петровна прикрыла глаза и тихо, будто бы со смирением, сказала:
– Да, лучше подождать. Там сейчас самое пекло. Ангелы сами решат, когда придет наш черед. Видишь, они уже спускаются…
– Спускаются? – Кузьмич вновь взглянул в окно. – Эти, в серебристых? Ты правда веришь, что это ангелы? С этими прожекторами и похоже, что с автоматами? Они выглядят как люди, только в костюмах, специальных. Огнезащитных.
Ирина Петровна все-таки устала от переживания и отошла к дивану. Чему-то улыбнулась, глядя в сторону, словно размышляя вслух:
– А может, ангелы всегда так выглядели... Может, они приходят в том облике, в котором мы готовы их увидеть. Просто люди стали техническими такими, ни во что не верят, вот и ангелы тоже…
Кузьмич только покачал головой, разглядывая происходящее под окнами:
– Ну, если это и ангелы, то не самые пушистые и белые. Смотри, смотри, они кого-то уже тащат… И не особо так, что аккуратно и слишком нежно. Волокут. За шкирку, кстати говоря…

На улице один из горноспасателей, вцепившись в плечо перепуганного человека, грубо тащил его к сбившейся группе людей.
Ирина Петровна вернулась к окну, закрыла рот ладонью, её глаза широко раскрылись от удивления.
– Витя, они очищают… Все это ради нас. Ради нашего спасения. Может, это и есть конец, но за ним будет начало. Многие люди ждали этого, готовились.
– Готовились, говоришь... – Кузьмич снова посмотрел в окно. – Ну что же, Ириш, если это и есть конец, то давай встретим его достойно. И если это действительно ангелы – пусть решают, куда нас запихать в этой суматохе. Только, боюсь, они немного что-то перепутали. И да, совсем не понять, кто кого здесь спасает.
Ирина Петровна положила руку на стекло, глядя на мигающие внизу огни и хаос:
– Они знают лучше нас. Всё в руках высших сил.
И в этот момент они увидели новую еще одну яркую вспышку, свет, который словно прошел сквозь все – стены, окна, даже через них самих, на мгновение ослепив. Ирина Петровна, на эту минуту ни живая, ни мертвая, улыбнулась сквозь слезы.
– Вот оно как! Я же говорила тебе! Это оно! Второе Пришествие...
– Возможно, возможно, – пробормотал супруг, – Или просто… еще один наш с тобой день в этом странном и, вправду, безумном мире.
*  *  *

...Двор у дома Кузьмича был завален битым стеклом. Где-то выла сигнализация. Возле мусорных баков метался черный пес с окровавленным ухом.
Сам дом стоял темный.
Только в одном окне на третьем этаже мигал желтый огонек — то ли свеча, то ли фонарь.
Панкрат поднялся по лестнице.
На втором пролете пришлось перелезать через рухнувший бетонный кусок стены. Под ногами хрустело стекло. В подъезде пахло пылью, гарью и чем-то кислым, как после короткого замыкания.
Он поставил рюкзаки у двери и постучал.
Тишина.
Потом за дверью что-то осторожно звякнуло.
— Кто?..
— Это я. Панкрат.
Замки начали открываться почти сразу. Торопливо. Сбиваясь.
Дверь распахнулась.
Кузьмич стоял в старой клетчатой рубашке и вязаной жилетке, только будто усох за эти несколько часов. Лицо серое. Волосы всклокочены. Но глаза сразу ожили.
— Живой! — выдохнул он. — Вот слава тебе господи…
Он тут же заметил рюкзаки.
Потом карабин.
И улыбка на мгновение стала какой-то растерянной.
— Ой-ой-ой… — послышалось из квартиры.
Из-за плеча Кузьмича выглянула Ирина Петровна. Маленькая, в наброшенном платке.
— Господи… что же делается-то… Там опять гремело… Я ж говорила, это не гроза… Это знамение…
Она перекрестилась мелко-мелко и вдруг с надеждой посмотрела за спину Панкрата.
Будто ожидала увидеть еще кого-то на лестнице. Кузьмич тоже посмотрел. И спросил тихо, уже без прежней суеты:
— А невеста где?
Панкрат открыл рот. И ничего не сказал. Только в этот момент вдруг почувствовал, до какой степени устал. Словно все это время его держало что-то чужое, жесткое, не дававшее остановиться. А теперь отпустило. Стены качнулись. Он ухватился рукой за косяк.
Кузьмич мгновенно шагнул вперед и подхватил один из рюкзаков.
— Так… так… заходи сначала… Чего стоишь…
Ирина Петровна ахнула:
— Да он белый весь…
Панкрат хотел ответить. Сказать, что самолет, может быть, сел. Что, может быть, еще найдутся. Что пока никто ничего не знает. Но язык словно отнялся.
Где-то далеко снова ударило. Дом едва заметно вздрогнул.
И в этот миг Панкрат впервые понял, что прежняя жизнь, кажется, закончилась. По-настоящему.


НЕОПОЗНАННЫЕ ШАРЫ В НЕБЕ ПУТЫМА

Небо над Путымом потемнело и затянулось дымом — испортилось, как вода в прохудившейся бочке. Вместе с порциями дождя и снега оно теперь всё время что-то роняло вниз, будто шарило по чужим краям и выметало из себя ненужный мусор иных земель.
То вместе с дождём сыпались лягушачьи лапки — крохотные, белёсые, почти прозрачные. То на мокром асфальте находили мелких улиток, каких сроду здесь не водилось. То ветер приносил липкие тёмные лепестки, похожие то ли на папоротник, то ли на цветы из южных парков, которые люди видели только в кино или на обоях китайских телефонов. Один мальчишка возле автобусной остановки поднял такую дрянь, долго вертел в пальцах и сказал испуганной матери:
— Это не наше.
И мать почему-то не нашлась, что ответить.
Небо меняло оттенки по нескольку раз за день. К вечеру оно уходило в густую лиловость, словно под кожей у него появилась острая недостача кислорода и потому наливался огромный синяк. Потом вдруг зеленело, как старое бутылочное стекло на свету: гляди, как хочешь, а все равно ничего не видно. Но больше всего в нём теперь было тёмного — не ночного даже, а какого-то глубоководного цвета, будто над Путымом медленно колыхалось дно чужого моря или хотя бы его отражение.
Часы в кабинете Стецюры никак не влияли на эти события. И кожаный диван тоже не имел к ним никакого отношения.
И в этом небе появились шары.
Сначала про них говорили как про шаровые молнии. Так было проще. Человеку всегда легче назвать неизвестное чем-то уже знакомым, пусть даже приблизительно. Но довольно быстро стало ясно: обычные шаровые молнии так себя не ведут. Но с виду
эти были настоящими шарами. Одни — размерами с детский мячик. Другие — с собачью голову. Иногда по вечерам над пустырями или улицами между останками панельных домов проплывали совсем большие, почти с автомобильное колесо. Внутри у них что-то переливалось, клубилось, похожее на табачный дым. Цвета менялись медленно и нехотя: мутно-синий, грязно-оранжевый, лиловый, сизый – уходящий в глубокий фиолет. Иногда внутри будто вспыхивала паутинка тонких разрядов и появлялся такой мигающий весельчак.
Шары не метались и не шарахались, как обычная молния. Они двигались уверенно. Как будто выбирали, где им лучше пристать. И это пугало сильнее всего.
Поначалу люди пытались прятаться по уцелевшим подъездам и теперь уже раскрытым настежь пустым магазинам. Кто-то пытался снимать их на телефон — и казалось, что телефоны ещё изредка оживали. Кто-то бросал камни. Один пьяный возле «Самоцветов» попытался ударить такой шар железным прутом. Шар отскочил от него в сторону, как от чумного, легко, почти лениво, а потом сухо что-то щёлкнуло — словно ребёнок игрушечным пистолетиком выстрелил. Па-пах!
Мужика нашли через минуту возле крыльца.
Живого. Но волосы у него поседели какими-то пятнами, а глаза ещё долго дёргались, будто он продолжал видеть перед собой что-то мигающее.
Иногда шары определенно и даже навязчиво гонялись за людьми, будто хотели заманить их в свою компанию. Не быстро. Без ярости. Скорее настойчиво. Они нагоняли отставших на улицах, подплывали к тем, кто пытался уйти из общего потока, трещали мелкими разрядами, покусывали слабым током, заставляя менять направление. И люди — матерясь, плача, прикрывая головы — всё равно пятились туда, куда их теснили.
Оказывается, к центру. К администрации. К площади. К большим зданиям. Туда, где уже собирались толпы.
– Ну ты посмотри! Как хорошие оленегонные собаки. И ведь знают, куда и кого подгонять. – засмеялся один из тех, кого шары прибили к толпе.
И что же? Они не рвали стадо. И хаоса не вносили. Собирали. Терпеливо, обстоятельно.
И от этой мысли многим стало ещё страшнее. Потому что собака собирает стадо не для самого стада. А для хозяина.
Но еще более странным было другое. Шары трогали не всех. Женщину, сидевшую прямо на мокром асфальте возле накрытого брезентом тела, они обошли стороной. Один подплыл совсем близко, завис возле её головы, тихо потрескивая, словно разглядывал или прислушивался. Внутри него медленно ворочался зелёный огонь.
Женщина даже не подняла лица. И шар уплыл дальше.
Тогда многие впервые и почувствовали: это не просто электричество. Не стихия. Не случайность. Шары будто выбирали. Но тут же нашлись скептики и веско попытались оборвать все это светопреставление – это никакие шары вовсе, а то, что в наших головах! Электричество дурака валяет. Когда в розетках уже полный ноль. И на костяшке домино "пусто-пусто".
И от этого подозрения Путым стал ещё тише. Потому что одно дело — бояться беды.
И совсем другое — когда беда начинает смотреть на тебя избирательно, отдельно от остальных.
Часы пробили до минор. Часы пробили дно.
***
...А Хлопошкин, засланец из краевого центра и почти как полпред от губернатора, в Путыме очень скоро засветился, и пожалуй, что и наследил, то есть оставил уже некий след федерации.
По его навязчивому предложению при администрации создали проектный отдел, который должен заниматься разработкой безопасной внешней среды и дизайном. Это, оказывается, по прямой рекомендации из края, в целях наращивания привлекательности удаленных регионов и для развития в них туризма...
Ну, и создали такой отдел в Путыме. И пригласили молодежь из Красноярска, да самых что ни есть городских бездельников, лепших дружков того самого Хлопошкина. В краевом центре им не нашлось применения, а он их выручил, нашел, куда и к чему их пристроить. Им и квартиры очень быстро выделили, и рабочее место предоставили. И в бюджете нашли строку, дабы закрепить материальным образом это новое направление в жизнедеятельности местной администрации.
Талызин долго морщился, ворчал, упирался, пытался затянуть это дело. А Хлопошкин давил, ссылался на решение губернатора края, на необходимость конкретной работы с населением в регионах.
Волынку тянули, туда-сюда, а пятерых сотрудников пригласили, трудоустроили. Они в кабинете два пульмана поставили. Плакатов завезли самых современных, как образцов. И сразу же начали с того, решили на въезде в Путым стелу еще одну поставить. Там уже была одна. Старая. В виде чашки для кофе и с гербом города, где сверху оленя пристроили, а снизу гагару, таймырскую птицу.
Красноярские ребята сказали, что этого мало. Нужно что-то еще. Новое, свежее, модерновое, и чтобы раскрывало сердца въезжающих, и чтобы улыбало людей, и на безопасность среды намекало. Вот они и придумали. Пока готовился проект бетонных работ, искали деньжата на эту новую идею, установили на въезде в город широченный и густо закрашенный щит, фонари подвели к нему и нарисовали! Веселого крокодила. И подпись придумали: вместо «добро пожаловать» написали «Не бойся, я с тобой!» И хихикали, и радовались этому новому «брэнду», по их разумению, наиболее полно и ярко выражающему задумку и планы краевой администрации насчет создания нового имиджа и привлекательности захолустья.
И вот этот крокодил теперь вызвал много едких слов и замечаний от населения, некоторые даже позволили себе реплики, что это дело совсем не к добру. Плохие и далеко идущие последствия могут быть, и как не заговор ли это какой-то «пятой» колонны супротив местной державности?!
А Хлопошкин защищался и защищал своих оболтусов из этого проектно-дизайнерского бюро. И сам лично слетал в Красноярск, похлопотал там насчет бюджета и дополнительных субсидий на затраты. Сказали же, что нужно развивать туризм, этнокультуру на первый план демонстрировать и чтобы побольше экзотики и смелых решений. Ну-да, ну, конечно, а дома там ремонтировать, улицы, кривое водоснабжение и канализацию – это уже само собой, сообразно обстоятельствам и ситуации на местах.
И к этому плакату, уже продырявленному и малость ободранному уже после путымского потрясения и прикатил Грива балок-вагончик для своих бойцов, чтобы забить, закрепить как раз в этом месте первый блокпост. И люди стали говорить: «Где это? Где? А вот, у Крокодила!»

***
КТО-ТО МОЖЕТ БЫТЬ ПОМНИТ НАЧАЛО... Из Первой главы "Ягеля"

***
Часы пробили до минор. Часы пробили дно.
Автобус шёл по мосту через какую-то городскую речку. Внизу, в мутной воде лежал, будто в ванне, и лениво плескался крокодил. Он никуда не плыл и не прятался. Лежал на спине, на лёгкой ряби, и гладил себя лапами по морде.
Голова у него была слишком большая. Почти в половину туловища.
Один из пассажиров обернулся — захотел сказать людям в салоне автобуса про то, что увидел под мостом. Но никто не посмотрел. Все ехали дальше и глазами вперед.
Он, этот странный засланец из мезозоя, длинноносый диплодок, был похож на дракона. На существо, которое здесь не должно быть. И в этом таилось знамение. Своей беспечностью он выражал то, что обычно прячется в глупых словах: всё идёт по плану.
Проткнуть небо вилкой. Порвать облака. Деревья вывернуть с корнями, опрокинуть скалы, траву вместе с дерном, как кожу живую, с земли снять… Поломать все колокола и в колокольнях самих поджог устроить. И что? Разве это кого-то остановит? И они прекратят бессмысленный и беспощадный убой скота и людей, разорение?
Отчаяние людей, живущих ведь только за счет и благодаря этим коровкам, куда вкрутить, во что вставить?
Часы пробили до минор. Часы пробили дно. Огромная страна, где рвутся провода и связи, где вывернут смысл наизнанку. А ведь это только начало. И что дальше? Жили под серпом и молотом, а теперь под санкциями и частоколом запретов. Быть вам свидетелями дней горючих и тяжких, грядущих и уже перемешанных с грязью, навозом, кровью и всеобщей беспомощностью остановить это безумие.
*  *  *
…И потом, когда уже многие облегченно вздохнули и подумали, что беда прошла стороной, внезапно, быстрее, чем в мгновение ока, включили невиданный никогда прежде свет. Ослепительно яркий. Невероятный, всепроникающий дьявольский свет легко пронзил, расколол и наполнил путымское небо от края до края. И этот свет в доли секунд превратился в огромный кипящий ярко-желтый с красными, бордовыми, зелеными вплавлениями огнедышащий гигантский шар.
Шар этот величаво набухал и рос, и опоясывался скользящими по нему белесыми туманными кольцами, и величавый, и мерзкий, поднимался всё выше и выше. На сей час это была глобальная металлургия. С тончайшим шевелением адской кочергой по всей таблице Менделеева.
***
Маленькие маки молились и ветер вздыхая, причесывал утомленный мох. И камни, сгрудившиеся под высокой горой, как прихожане, шептались друг с другом едва повернутыми чопорными лицами. И озеро, прикрытое мелкой ивой, сложило ладошки в прошении к небесам, и птицы присели, спрятали крылья, чтобы не мешать ветрам и не нарушать многоголосия жизни, и чтобы послушать в час оный псалмопение трав и кустарников.

Вспышка осветила тундру на сотни километров, её заметили пассажиры и экипаж Тюрикова.
Свет от взрыва был настолько ярким, что его увидели из ошарашенной тундры на расстоянии более четырёхсот километров от вероятного эпицентра — крыш и высоченных, угрюмо чадящих на сотни верст вокруг труб Горнорыльска. Выскочили, выкатились из чумов и оленеводы носковской тундры. И сразу обратили внимание, что все олени сами почему-то сбились в одну кучу, прижались друг к другу, многие при этом легли на снег, как флегматики, жуя безучастно свою жвачку. И верные псы, юркие мелкие шпицы, оленегонные собаки, легли у нарт и около снегоходов, изредка почесывая себя лапами за мохнатыми ушами.
— Что это? — удивился молодой Вэнго.
— У русских бог рассердился… — задумчиво ответил его дядя Мотюмяку.
— Думаешь? А если это Нум, наш Великий Дух?
- Или сама богиня земли, Я Небя, мама-олениха?
— Да! Наверное, земля встала, — согласился Мотюмяку и прищурился, глядя из-под ладони на потемневшие вдали холмы и все еще отсвечивающие нкепонятные небесные вспышки озера тундры.

***
…Ничего такого сугубо горного и военного на ближайшие сто километров вокруг Путыма не было, военизированный горноспасательный отряд Стецюры охранял нефтебазу, тушил пожары и в случае чего был на подхвате у городской администрации, а так-то он по бумагам входил в структуру Горнильского отряда.
Геннадий Стецюра, чернявый и кареглазый полковник в тридцать семь лет и командир специального военизированного горно-спасательного отряда сидел за широким столом в своем кабинете. Напротив него с недопитым стаканом водяры сидел его заместитель по хозяйственной части Михайлыч, он же майор Олег Шерстобитов. Краснощекий, с пивным и для его полста лет вполне обычным  и круглым камбузом. И здесь же для кворума присутствовал командир первого взвода Лизунов Виктор. Он имел привычку кидать любые попавшиеся под руку ножи, вилки и всякие острые предметы в ближайшие стены, двери, шкафы, оконные рамы и, надо сказать, получалось это у него достаточно ловко. Он был правой рукой Стецюры, в недавнем прошлом участвовал в реальных военных заварушках, имел боевой опыт и даже ранение: на животе под тельняшкой у него был длинный шрам. А вот Михайлыч – тот для Стецюры скорее всего был левой рукой, ловкий на махинации с бумагами, документацией и всякими материально-техническими ценностями. Потому и заведовал много лет этой жизненно-важной частью отряда. Менялись командиры, а он так и оставался заместителем, ибо другого кандидата на сие ответственное место найти было трудно да, и не требовалось.
Они обсуждали впечатления и новости после того, как небо необычайно распухло и разом потухло, и не стало отдаленного во весь горизонт гула, будто бы из брошенного и забытого не выключенного из сети на каком-то стадионе огромного динамика. Концерт давно уже кончился, все разбежались, а он неприятно фонит и звучит. Он еще походил на звуки, как будто из необычайно громадного органа вынули трубы  и переместили их куда-то в угол неба, самые низкие это будто бы какой-то хмельной монах пал грудью и головой на мануалы, а нога повисла на большой педальной бомбарде, и пошел потому по-над землей этот протяжный с резонансом рокочущий очень грозный трубный гул.
 – Хе-хе, представляю, как эти олухи в Горнильске, когда началось светопреставление, вылупили зеньки и полезли глядеть в окна на эти огромные во все небо вспышки…
– Ага! И через самое короткое время были размазаны по стенам своих квартир и кабинетов. Взрывная волна от термояда – страшная сила! Бабахало, по-моему, раз пятнадцать. Одна за одной! Была такая, что и до нас докатилась.
– Нифига! Они умные, в руднике каком-нибудь засели, а там глубина больше километра! – возразил Витюха.
– Ну-ну, а клеть как опустится, если у них тоже полная отключка по электричеству? А так-то на глубине, наверное, можно выжить, если, конечно, у них там есть вода и какие-то запасы или даже специальные помещения…
– Не фантазируй, козырные места там сразу же заняли вышестоящие товарищи – вся управленческая шушера, они тоже не дураки!
– Думаю, с генеральской проверкой к нам теперь в отряд никто из Горнильска скоро не явится. Им не до нас!
– Вот это, как пить дать. Точно! Там у них, скорее всего, полный кирдык. А мы пока что в своем окопчике живы-здравы.
Спасатели едко заржали и налили по стаканам водочки. За высокомерие и чванство они не любили коллег из комбинатовского отряда и потому сочувствием к ним не страдали.
– Давай, Михайлыч! Помянем что ли? Водка, она такая, сейчас в самый раз стаканчик накатить... Для профилактики. Чтобы радиации не боятся.
Цинизма многим бойцам Стецюры занимать не приходилось. И ума в своем деле им не занимать. Матерые, ушлые. Как на подбор. Сами все умели, сами всех имели. Кого хочешь и как хочешь. Суровый народ в отряде подобран. Большинство из них – закаленные, уже не раз проходили огонь и воду. И нынешняя обстановка в Путыме и вокруг сигналила о том, что для этих грубых с виду людей, может быть, и вправду спасателей, наступил час медных труб. Ибо в спасении нуждалось не только население, и не одни только оставшиеся в живых малые дети, женщины и старики.
***
В штабе городском Хлопошкин, представитель красноярский, в костюме, при галстуке, в блестящих ботинках сидел не снимая пальто за столом и нервно постукивал костяшками поджатых пальцев по дереву.
– Может, траур объявить? На три дня хотя бы…
– Ты совсем что ли, того? С катушек съехал. Еще и ленточки черные к пиджакам прикрепить? – Талызин хотел, было, обрезать фантазии представителя. А тот продолжил свою мысль:
– Ну, не знаю, может, и ленточки. Уцелевшим так и так нужно что-то предъявить. Наличие власти. – Уполномоченный от губернатора застучал под столом носком ботинка, выдавая свое беспокойство и растерянность.
– Так на хрена черные ленточки? Давай уже сразу – георгиевские! У нас после майских осталось еще целый фургон… – возразил Догадаев, еще один член штаба, руководивший до того молодежной политикой района.
– Во-во! И оркестр еще нужно вывести на улицу, на площадь, и чтобы «Прощание славянки» сбацали. Ты мозги-то включи, о чем говоришь? Фонарик в башке своей включи. И посвети, что там осталось?  – Талызин прервал совещание и хлопнул ладонью по столу. – Не о том, господа-товарищи, говорим. Не о том. Люди с ума сходят, а мы…
В это время расталкивая публику в больничном коридоре и чуть ли не вывернув дверь в кабинет, ворвался человек с улицы.
– Там уже началось!
– Что началось?
– Пугачевщина, что! Одурели совсем, народец кипеш поднял. Провокаторы оживились! – Человек тяжело дыша плюхнулся на стул рядом с Хлопошкиным, надавив тому грязным сапогом на блестящий ботинок.
– Сволочи! Избивать начали.
– Кого избивать? Кто?
– Всех! Кого под руку… Начальников ищут. Кто из управы, кто аппаратчики… Черникова завалили. На Петухова напали, полушубок разодрали, лицо разбили!
***
– Зачем же так, что все сразу? И верх, и низ, и слева, и справа! Погода ни к черту! Небо не небо. А еще эти вспышки, грохот, дым и гарь…
– А как ты хотел? Чтобы по очереди? Сначала вежливо, как в парикмахерской, пригласили бы пройти к зеркалам, присядьте в креслице, пожалуйста? Накинули бы на плечи по-царски клеенку. Попрыскали бы сверху на прическу водичкой. Душистой. За ушами причесали бы. А потом… А потом к черту все! На лысо.
– Так люди же… Горя-то сколько!
– Один человек, да. Это горе, трагедия. А сотни там или тысячи, это уже статистика…
– Врезал бы я тебе! По роже. Как ты можешь говорить такое?
– Это не я сказал. Это уже до нас и сто лет назад говорили так. Когда стирали города и переворачивали историю…
– Это нельзя носить в голове. Невыносимо!
– Тогда сплюнь. Вытри лоб. Иди и делай то, что нужно. А что теперь говорить?
– А что у других? Неужели то же самое? Ты только представь, сколько слез и горя.
– А чего тут представлять? Не грузи. В окно посмотри! И без того тошно.
– Неужели это только нас? И за что? Как будто небеса обрушились. И чем мы заслужили такое?
– Не надо было в Москву жалобы писать на имя президента. Просить, чтобы помогли нашим чинушам очистить дворы от мусора и все такое…
– Да что ты такое говоришь? И кто писал? Я лично ничего никому не писал…
– Зато другие писали…
– Ну, неужели только из-за этого? Бред какой-то…
– Разумеется, не только из-за мусора. И бесхозяйственность, бардак, куда не ступи – и это еще далеко не причина.
– Слушай, давай прекратим, а?
– А я тебе о чем? Давай еще раз посчитаем, посмотрим, что у нас осталось? Из продуктов. И воды на сколько хватит… И спать-то как теперь? Обогревателей не включишь. Костры теперь жечь. По всему городу так.

 ***
Страна оленьих следов»
КАМЕНЬ МОЛЧАНИЯ

Иди в страну Нгуа и там найдешь Камень Терпения и Скалу Молчания. Иди и выслушай, и послушай их. И что они тебе скажут.
Хочешь ли ты, чтобы все вернулось назад? Чтобы все люди вернулись, и время стало бы снова светлым и теплым? Чтобы случилось чудо, и мир вернулся бы в то состояние, которое было до этого? Ты видел сон, который предупреждал тебя и других предупреждал, что может случиться, если вы не образумитесь. И этот сон закончится. Где сожаление, где раскаяние, где понимание своей вины?

Нет. Даже если все теперь обретут новое видение, новое желание жить совсем по-другому, совсем иначе, чем жили до этого, сон твой невыносимый и страшный продолжится. Некуда девать эти события и эти дни из памяти Земли. Они не могут просто раствориться и уйти, как туман. Слишком велика тяжесть нынешнего времени, велика вина людей сего дня.
Ты должен стать другим. И все, кто с тобой, должны принять очищение, исправить себя, свои шаги, свои мысли.

Это воочию, ощутимо и до мозга костей проницающее. Закон неотвратимости возмездия и обычное человеческое, как у травы, легкомыслие. Было дано им время, и они могли что-то решать, что-то исправить – у них не нашлось на это желания, силы и разумения. И даже инстинкт самосохранения не сработал. Они участвовали в ежедневном мучении и издевательстве над природой, над живым миром. Они даже не думали об этом, что есть такая связь, и что земля может быть чрезвычайно чувствительной и ранимой.

И теперь они в слезах, и теперь они посыпают головы свои пеплом, вкушают из чаши страдания и не освобождены от него. И горестно желают, чтобы дана была им новая попытка – жить с этого дня и часа светло и чисто, в ладу со всеми духами и мирами. Хорошо это. Только где же вселенная найдет такой силы лекарство и где она возьмет эту невосполнимую энергию, которая может повернуть время вспять, вернуть людям солнце и свет, и радость? Если ничего из этого нет в самом человеке! И о каком же раскаянии здесь говорить?

***
…Путымские улицы являли собой последний день Помпеи. И даже не день, а недели и долгие месяцы, потянувшиеся безрадостно после последнего дня.
Закрученные и погнутые взрывной волной фонари и столбы торчали, как причудливые антенны, из груд битого кирпича, разломанных как попало панелей. Расколовшийся бетон там и сям обнажил, словно стебли фантастических цветов, кривые прутья ржавой арматуры. То, что раньше было домами, зданиями, гостиницами и торговыми центрами теперь походило на живописные декорации нарочито развороченного города – без окон, крыш, стен и горшков на подоконниках. Как будто совсем недавно здесь снимали «Пейзаж после битвы». И бросили, как попало диваны, шкафы, холодильники, покореженные автомобили и массу другого теперь уже никому не нужного хлама. Киносъемочная группа вдруг куда-то срочно уехала, возможно, снимать какие-то другие важные для фильма эпизоды, а разбирать декорации оказалось некому.
…На одной из улиц опустевшего и почти что безлюдного города сухощавый и сутулый мужчина средних лет ломился в закрытые двери полуразрушенного здания - тупо и беспрестанно стучал и дергал массивную ручку. Он не отходил от двери ни в стужу, ни в дождь. И уставший от дневного труда, ложился тут же у порога, кое-как коротал ночь, укутавшись в зябкое из тонкой ткани пальто, едва прикрывавшее ему куцым воротником с жалким кусочком каракуля нос. Но и среди ночи, бывало, мужчина неожиданно вскакивал и снова принимался стучать по двери. Впрочем, никто в это время не мог сказать определенно, а когда в Путыме ночь, а когда день. Время не имело никакого значения.
- Успокойся! Разве не видишь, в этом доме давно уже никто не живет?! Да и как тут жить?! Третьего этажа, вообще, нет. На втором один угол остался, - увещевал ломящегося случайный прохожий, волоча по грязному снегу длинные поломанные половые доски, подобранные где-то рядом в развалинах и годные для костра.
А бедолага, с крайне измученным и огорченным лицом, никого не слушал. Напротив, с еще большей настойчивостью стучал и колотил по двери. И казалось, прислушивался, нет ли кого-то с другой стороны? Хотя оно и так с улицы хорошо было видно через пролом в стене, что на лестничной площадке явиться некому, ибо и площадка сама давно уже обвалилась, и лестница уже никуда не вела.
Какой-то шутник из других прохожих, не в силах превозмочь сострадание к ломящемуся, понаблюдав с полчаса за этой унылой сценой, сам проник через разрушенную стену по другую сторону двери и уже оттуда попытался силой отворить её. Но у него ничего не получилось. Дверь крепко держалась давно уже бесполезным замком. Человек попытался примерить в скважину найденные в своих карманах ключи, но и из этой затеи ничего у него не вышло. Тогда через ту же стену вышел он снова на улицу к подъезду, тронул за рукав стучавшего:
- Если тебе сильно туда надо, то давай иди за мной, вот в этот пролом, и ты сам увидишь, там же никого нет! Здесь никто не живет.
Отчаянный бедолага отвернулся от двери и навязчивого помощника, открыв свое обезображенное страданиями лицо, и возвел очи к небу, будто бы там, за мглою и где-то за звездами, искал помощи и ответа. А прохожий подумал, что таким образом этот несчастный просит его уйти, оставить в покое и никак не мешать ему стучать.
- Но зачем же ты стучишься?!
Над этим вопросом многие в городке ломали себе головы, однако, пожав плечами, скоро уходили по своим делам.
Можно подумать, они у них, дела эти, были намного важнее занятия сего самого бедолаги!

КОЛЕСО КАЧУРЫ

Парни пошли на ночную рыбалку
Треск костра разрывал тишину тундры. Огонь то взлетал, то оседал, и тогда казалось, будто сама ночь наклоняется ближе к людям, чтобы подслушать их разговор. Искры уносило ветром в темноту. Они летели над снегом маленькими красными духами и быстро гасли, не выдержав северного холода.
Поодаль стояли олени. Иногда один из них тяжело переступал ногами, встряхивал рогами или выпускал из ноздрей густой пар. Собаки давно свернулись клубками возле нарт, но не спали по-настоящему — только дремали, время от времени открывая глаза на ветер.
Тундра слушала.
И двое юношей у костра тоже это чувствовали.
Один — Аян — родился здесь, среди холмов, снега и долгих кочевий. Лицо его уже успел обветрить север, а глаза были такими, какими становятся глаза у людей, привыкших смотреть далеко — за горизонт, за пургу, за человеческую суету.
Другой — Лёша — был городским. Из Путыма. Из мира подъездов, экранов, автобусных остановок, школьных кабинетов, сериалов и тревожных новостей. Но после Угара весь прежний городской мир сгорел в нем так же быстро, как сгорели подстанции, витрины и рекламные вывески.
Теперь они сидели рядом, будто всегда были братьями.
— Ну это же колдовство в чистом виде… — проговорил Лёша, нервно вороша палкой угли. — Без ритуала ничего не получится. Без заговора. Без… ну я не знаю… молитвы какой-нибудь.
Аян молчал. Смотрел в огонь. Будто пытался увидеть там что-то очень старое.
— Наши старики духов кормили, — сказал он наконец. — Шаманы тоже жертвы приносили.
— Нет, — резко возразил Лёша. — Только не жертвы.
Он сказал это слишком быстро, будто испугался самого слова.
— Нельзя. Понимаешь? Нельзя кровь. Это сразу неправильно. Чем мы можем заплатить природе? Олешкой? Так олень и так ей принадлежит. И кровь — ее. И земля — ее. Получается, мы просто берем у нее же и обратно суем как взятку.
Аян кивнул медленно.
— Тогда что?
— Не знаю…
Лёша поднял голову к небу. Оно висело над тундрой огромное, темное, с редкими звездами, похожими на проколы в старой шкуре мира.
— Может, от себя что-то нужно?
— А будто бы мы сами себе принадлежим? — тихо спросил Аян.
Лёша замолчал. Костер потрескивал. Где-то в темноте коротко звякнул оленьий колокольчик.
— Неужели… себя надо калечить? — наконец проговорил Лёша. — Или вообще… убить?
— Вряд ли, — Аян покачал головой. — Это слишком просто. Старики говорили: духи любят дураков меньше, чем жадных.
Лёша невольно усмехнулся. Потом снова посерьезнел.
— Тогда как?
Аян долго не отвечал. Смотрел на огонь. На угли. На белый ягель возле камня, чуть припорошенный снегом.
— Старики говорили, — произнес он наконец, — что в ягеле есть правда земли.
Ветер качнул пламя. Тени на лицах дрогнули.
— Я слышал, — оживился Лёша. — Когда приходит Качура, ягель чернеет.
— Да.
— А если он снова станет белым?
Аян посмотрел на него внимательно. И Лёша вдруг почувствовал: разговор перестал быть просто разговором. Словно тундра придвинулась ближе. Словно сам воздух начал слушать.
Они говорили про Колесо Качуры. Про древнюю силу погибели. Про то, что где-то в Путоранах есть камень Молчания и скала Терпения. И там же лежит исполинская конструкция из концентрических кругов — не вертикальное колесо, как мельничное, а огромное, распластанное по земле.
Но и камни те — лишь верхушка. Следы. Шрамы. Само Колесо скрыто глубже — в недрах земли, в магнитном дыхании планеты, в каком-то древнем поле, которого современная наука даже не умеет назвать. Старики говорили: когда-то были люди, умевшие вращать это Колесо. Они двигали время. Ускоряли его. Замедляли. Отматывали назад. И сначала им казалось, что они почти стали богами. И докрутились! С Колесом этим. Земля не выдержала. Вулканы ожили. Потопы. Лед. Огонь. И вся та древняя цивилизация сгинула, будто ее никогда не существовало.
Только Колесо осталось. Огромное. Невидимое.
— Вот и получается, — тихо сказал Лёша, — что теперь каждый человек просто идет по уже готовому кругу. По часам. По минутам. И никуда не денешься.
— Старики говорят, в Путоранах это Колесо ближе всего к поверхности, — ответил Аян. — Там Спасение.
— Но как его провернуть?
Лёша говорил почти с отчаянием.
— Вот в кино всё просто. Взял пульт, нашел кнопку. Перемотал. Исправил ошибку. А тут…
Он оглянулся на темную тундру.
— Тут ведь самому внутри этого кино жить приходится.
Аян поднял голову. И вдруг сказал совсем не по-молодому:
— Потому и страшно.
Молчание снова присело между ними. Большое. Настоящее. Только костер трещал.
И ночь дышала вокруг.
— Может быть, — медленно произнес Аян, — Колесо Качуры — это вообще не механизм.
— А что тогда?
— Мы сами.
Лёша нахмурился.
— Не понял.
— Старики говорили: пока человек жил в согласии с землей, время текло правильно. Лето было летом. Зима — зимой. Олени знали тропы. Рыба шла в реки. Люди не торопили мир. — Он поднял веточку ягеля. Белую. Хрупкую. Почти невесомую. — А потом человек решил, что он умнее земли.
Лёша смотрел в костер молча.
— Вы, городские, оторвались от природы, — продолжал Аян. — Но и мы тоже. Когда пришли буровые. Когда тундру разрезали дорогами. Когда детей начали увозить в интернаты. Когда мы стали жить по чужим часам...
Ветер вдруг налетел сильнее. Костер пригнулся. Олени зашевелились.
— Ты сказал — ягель чернеет, — прошептал Лёша. — Значит, земля болеет?
— Да.
— А что ее губит?
Аян задумался. Потом сказал:
— Страх.
И это слово будто осталось висеть над огнем. Как мерцание.
— Страх, — повторил он. — Жадность. Разъединение. Люди перестали чувствовать, что они часть одного мира. Каждый начал жить только для себя.
— Значит, чтобы повернуть Колесо…
— Нужно сначала повернуть что-то внутри себя.
Лёша смотрел в угли. Там медленно оседал красный жар. Похожий на сердце земли.
— Но мы же никто, — тихо сказал он. — Два пацана у костра.
Аян впервые за вечер улыбнулся. Очень слабо.
— А старики говорят: любое большое движение начинается с того, что кто-то первым услышал правильный ритм.
Где-то далеко в темноте прокричала птица. И сразу снова стало тихо.
— Нам не кнопку искать надо, — сказал Аян. — Не рычаг. Не заклинание.
Он посмотрел на тундру. На снег. На оленей. На звезды.
— Нам надо снова научиться слышать жизнь.
Лёша поднял голову. А ветер всё шел над тундрой. И казалось, будто где-то очень глубоко под землей, под мерзлотой, под камнем, под древними горами Путорана, действительно лежит что-то огромное. Спящее. Ждущее. И, может быть, уже начинающее медленно поворачивать свое невидимое Колесо.

ИЗ ГЛАВЫ НЕБО И ЗЕМЛЯ. ЛЕТЧИКИ
Сюжетная линия:
Трое из уголовников отделяются, сбегают из группы Тюрикова, потому что в их составе один из тех, кто участвовал в похищении баржи с промтоварами. Он соблазняет Чалого и товарища предложением найти тот товар, потому что знает, где они его спрятали. Этой тройке удается угнать лодку у рыбаков, потому что Леший знал, где эта промысловая точка, и они добрались до нее. И пошли по реке. Таким образом они и попадают на Купол. Ниже по течению.
Игоша и Жердяка остаются с Тюриковым. Тюриков далее следует по направлению к реке и повторяют путь. Здесь же группа Тюрикова встречается с Панкратом и выручают его.

"А ты почему не пошел за Чалым? А потому что должок у меня есть. Расквитаться надо. Тогда можно идти, куда хочешь".

— Оу, вы что-то не по масти прете, куда вы спешите? К хозяину в гости? О чем вообще разговор? Что за вопросы, типа хочу по блатному разговаривать, вы что реально олени или вам воля надоела? Вы чё из себя корчите блатных и нищих? Хотите по фене базекать? Так вперёд пробейте кому-нибудь башку и заедте по гоп-стопу чтоб жизнь малиной не казалась! Чушки, за базар людей подтягивать собрались, эти люди вам темы выведут, что вы дятлы в шерсть заедете на раз и отмазка по незнаке не проканает, раз вы, долблебы, мурчать собрались!
— Не мороси.
— Посшибать рога козлу тут одному святое дело а там и в семью вернуться не западло.
— Не знаю, не знаю, попал на вопрос, рассказать одному надо откуда в хлебе дырочки...

Нос всегда вставлен между глаз. У нормального человека это так, чтобы было легко наблюдать за его кончиком. А у Игоши нос начинался сразу с бровей, ну, точно, орлиный, или как у вороны, а маленькие глаза стояли широко и пониже, потому он в разговоре всегда наклонял голову и поворачивал одну часть лица в сторону собеседника, и также поступал, если хотел рассмотреть что-нибудь поближе, и не думал о том, что его хитрый профиль мог кого-нибудь раздражать или настораживать. Заносчивость сидела в нем с малолетства, за что нередко получал щелчки и оплеухи от взрослых, но она же, эта колючая скверна в характере, еще имела себе в напарниках ехидство, что в не каждой компании поддерживалось. При небольшом росте и коренастой фигуре, с угловатыми и плотными плечами он чем-то походил на дерзкого кабанчика и в обычных стычках с уголовной братией мог брать верх и считаться не самым удобным противником. Потому что бил он исподтишка, всегда внезапно, сверху и дугой из-за плеча. И так часто у него получалось, сразу сбивал с ног, а потом не давая опомниться, молотил со всех сил и куда попало. И это работало. И заставляло многих держаться от него подальше. Да толку-то что: он сам, бывало, подкатывал, когда хотел, шел на сближение, скривив рот в усмешке и наклонив, как ястреб, хищный клюв.
С Тюриковым он так себя и повел.
 
***
Тюриков с детства готовил себя в летчики. Вестибулярный аппарат тренировал, литературу про самолеты и авиацию штудировал, в небо глядел жадно и торжественно, и в секции спортивные ходил, борьбой занимался, боксом увлекался и даже выступал на соревнованиях – это для того, чтобы на земле твердо стоять ногами, и чтобы характер себе воспитать годный для неба и летчика-истребителя.
Конечно, и через многие годы эти тренировки Тюрикову многажды раз выручали, бывало, и по службе, бывало, и в быту или в отпусках.
Пригодились они и сейчас. Он легко уклонился от зловещего удара Игоши и шагом вперед с разворотом всего корпуса встретил кулаком в подбородок провалившегося в момент атаки соперника. Уголовник на миг замер в полусогнутом виде и тут же завалился в вытоптанный снег.  Под ноги Тюрикова. Другие со злыми лицами и сжав кулаки попытались идти на сближение слева и справа, и один – тот самый Шепелявый, и тот же Чалый даже попытались зайти сзади.
…Да, это задорная память из юности. Как Тюриков боролся за свою мечту. Однако в истребители его не пустили – медики нашли не годным по причине не очень крепких зубов, так как к семнадцати годам он уже имел одну пломбу среди коренных. В общем, повезло ему, в военно-транспортную авиацию пустили. Уже в конце первого курса вкусил самостоятельный полет на «якушке», учебном самолете. На четвертом уже в живую попробовал "рога" транспортника…
И здесь экипаж не оставил командира один на один с зековской компашкой.

ВРЕМЯ УГАРА

В ангаре бывшей ремонтной базы пахло соляркой, мокрой одеждой и супом из оленьих костей. Суп варили уже третий день подряд в одном и том же огромном баке из-под технической воды. Бульон был мутный, жир на поверхности плавал серыми островками, но люди всё равно подходили с кружками и мисками.
Снаружи ветер гонял по двору снег вперемешку с угольной пылью. Иногда казалось, будто сама тундра начала понемногу обугливаться.
В дальнем углу ангара спорили. Спорили давно. С хрипотой. С усталостью. Так спорят люди, у которых уже почти ничего не осталось, кроме слов.
— А я тебе говорю, — сердился мужчина в старом летном комбинезоне, — не бывает такой катастрофы просто так. Земля тоже терпеть умеет только до какого-то времени.
— Земля… — усмехнулся кто-то. — Она чего, живая что ли?
— А ты у ненцев спроси.
— Или у нганасан.
— Или у стариков.
— Они тебе расскажут.
Высокая женщина в шерстяном платке подняла голову от кружки.
— У авамских говорят: земля — это важенка. Олениха, значит.
— Ну и что? Чего такого?
— А вот чего! Люди у нее на спине живут. Пока она терпит — живут.
— А потом?
Женщина пожала плечами.
— Потом стряхивает. Наверное.
Некоторое время молчали. Только ветер бил в железные ворота. Да суп булькал.
Потом молодой парень с обожженными ресницами вдруг сказал:
— Ну и правильно стряхнула.
На него оглянулись.
— А чего вы смотрите? Всё же угробили. Реки загадили. Рыбу извели. Оленьи тропы трубами перерезали. Тундру гусеницами располосовали.
— Это не мы.
— А кто?
— Начальство.
— Начальство тоже не с Марса прилетело.
Кто-то нервно засмеялся. Кто-то выругался. Пожилой мужик в камуфляже ковырял ложкой в пустой миске.
— Велика Россия… — пробормотал он.
— И чего?
— А того. Куда ни пойдешь — везде либо бардак, либо начальство.
— Не одно и то же разве?
Смех прошел по ангару. Тяжелый. Нехороший. Возле буржуйки сидел Веретенников. Молчал. Слушал. Он давно заметил: после Угара люди стали говорить иначе. Будто у многих внутри что-то лопнуло. Раньше боялись. Оглядывались. Подбирали слова. А теперь — словно прорвало.
— Государство… — начал кто-то из темноты. И сразу осекся. Будто сам не понял, зачем полез в эту сторону. Но другой уже подхватил:
— А чего государство? Оно раньше было. Как оболочка пустая. А счас раз - и схлопнулась. Теперь только печати да папки остались.
— И автоматы.
— И те не везде.
Высокая женщина снова вмешалась:
— Вы всё власть ругаете. А сами-то? Пока тепло было, пока магазины ломились — все молчали.
— А ты не молчала?
— И я молчала.
Она сказала это спокойно. И оттого стало еще тише. Мужчина в летном комбинезоне вдруг ткнул ложкой куда-то в сторону темных окон.
— Видели Горнильск перед тем, как всё навернулось? Небо над ним будто шампурами прошили.
— Видели.
— А ведь красиво было. Как ночью.
— Да. Как на Новый год. Палили как попало.
Кто-то хрипло засмеялся. Потом заговорил старик-ненец, сидевший отдельно возле стены. До этого он молчал весь вечер.
— Священные места уши имеют.
На него обернулись.
— Чего?
Старик медленно поднял глаза.
— Земля слушает. Долго слушает. Потом отвечает.
— И как она ответила?
Старик посмотрел на людей так, будто удивился самому вопросу.
— А вы не видите?
Снаружи вдруг взвыла железная вывеска. Ветер дернул ее так резко, словно кто-то огромный пытался сорвать ее с креплений.
Женщина в платке перекрестилась. Кто-то нервно сплюнул. А парень с обожженными ресницами тихо сказал:
— Наступает время Угара.
И почему-то после этих слов никто уже не засмеялся. Только суп продолжал медленно булькать в железном баке. Будто сама жизнь скукожилась и старуха с косой еще не решила: остаться ей с людьми — или тоже уйти куда-нибудь подальше, в тундру.

ГДЕ-ТО В ГОРНИЛЬСКЕ

– Фуф! Не могу никак привыкнуть – по ним шмалят, по оленям этим, а у них глазищи, как яблоки огромные, только темные цветом, как опал шоколадный, такие огромные! Смотрят и смотрят… – проговорил Валерка, опустив взгляд на почерневший стол. В руке у него был стакан, наполовину наполненный мутной жидкостью. Это в Горнильске некоторые доморощенные сомелье так хитро разбавляли спирт – добавляли в него растворимый кофе. Чтобы осел на дно, придавив под собой сивушные всякие добавки и прибавки.
– А ты в глаза им не смотри! Дурачок! Шмаляй да шмаляй! – отозвался Петруха, опершись локтями о стол и вытирая ладонью потное лицо. – Чего уж теперь об этом думать? Сделано дело.

В деревянной хибаре на окраине Горнильска, окруженной покосившимся забором и обгоревшими от времени столбами, сидели двое. Это были Валерий, известный местным как Валерка Суховей, и Петр, прозванный Петрухой-зубастым. Оба сгорбились над самодельным столом, где стоял литровый пузырь с мутной коричневой жидкостью, и вяло переругивались.

– Слышь, наверное, кофе у тебя немножко того, не в кондиции. Видишь, муть какая-то стоит, не оседает! – нервничал Петруха.
– Говорил же я тебе, не надо нам туда соваться, – ворчал в это время Валерка, не вникая в слова сотоварища, он опрокинув очередную дозу шила. – Теперь и эти проклятые туши по всей реке, наверное, всплывают, и шуму от них только больше. Всех собак на нас спустят.
– А куда же не надо, Валера? Ты это скажи в лицо тем, кто нас туда и отправил! – огрызнулся Петруха, тыкая пьяно пальцем в сторону бутылки на столе. – Знаешь же, приказов начальства не обсуждается. Мы делаем, что велено. Кто нас слушать будет?
– А ты думаешь, им до нас дело есть? – хмыкнул Суховей. – Как затевали на переправе стрелять, так ведь и знали, что по трупам рано или поздно след найдут.
– След найдут, а нас – нет, – отмахнулся Петруха. – Это ты закрепи у себя в уме!

Мы – никто, и зовут нас никак. Да и кто проверять станет? Вся эта тундра – жопа безразмерная. Следы в воде тонут, а нас давно уже в расчет не берут.
Валерка снова налил себе и Петрухе, но взгляд его потемнел.
– А что, если найдут? Если всплывет, кто команду давал? Мы-то здесь в тепле дырявом сидим, а они на своих Канарах живут да радуются.

Петруха отхлебнул прямо из горла, чем и насторожил Валерку.
– Мне один из местных, не знаю, долганин он или нганасанин, говорил, что у оленей, как и у людей – глаза самое главное, они как бы душа от самой земли получена, дух ее какой-то! – Валерка подался вперед, будто искал в лице собеседника хоть намек на понимание.
– Что ты мелешь? Душа, дух, глаза?! Нагородил фантазий. Мне один из таких умников тоже грузил под водочку, что сама земля – это олениха, а то, что там трава всякая, мхи – так это будто бы ее шерсть! Да ты его знаешь, он языки изучает, байки тундровые, по фамилии Лабанаусках Гена, литовец сам. Я его спрашивал однажды: «А как ты сам на Таймыре оказался?» Говорит, что его родители из ссыльных, еще со сталинских времён местные лагеря прошли, комбинат наш поднимали из котлованов, лесные братья, короче, значит, фашики они недобитые…
– Но насчет души, если хочешь знать, так все говорят. И в тундре, и даже в нашей церкви люди про эти вещи тоже что-то знают.

– А ты поменьше слушай хрень всякую, особенно от этих, местных, – резко отмахнулся Петруха, осушив стакан одним глотком. – А то в полярную ночь в квартирке горнильской своей на стены полезешь – от мыслишек дурацких. Здесь многие на стены лезут, как начинается эта темнота. С крышей тогда, ну, чердаком, понимаешь, проблемы конкретно возникают. Пока пузырь не возьмешь, водочки стаканчик один, другой не опрокинешь…, – Петруха опять махнул рукой. – Да я же сам по телеку видел, врач из Москвы, он нас тут три месяца изучал, как влияет Север на психику человека, так вот он так и сказал: без пузыря здесь в полярную ночь никак! И лучше выпить, чем белочку дожидаться, и чтобы чердак не поехал.

Валерка отвел взгляд в сторону, нервно переставил посуду и закуску на столе.
– А ты, Петруха, не боишься, что кто-нибудь из них, местных этих, нас потом найдёт? Или узнает, что мы там натворили? Они ведь, говорят, как волки – след любой чуют, придут откуда не жди.
– Кто найдёт? Кто узнает? – Петруха усмехнулся, но в его голосе чиркнула едва уловимая нотка беспокойства. – Да кому мы нужны? Валера! Кто нас искать будет? У нас с тобой ни имени, ни роду. Вся эта тундра – она бездонная. Там следы в снегу тонут, а уж тем более – в воде.
– Может, оно и так, – нехотя согласился Валера, но в словах его не было уверенности. – Только вот глазищи эти оленьи из головы моей никак не выходят. Как глянут, так будто и спрашивают: зачем? Зачем, мол, это вы, братцы, смертушку вкруг себя наводите? А ответа нет.

– Хватит тебе! – Петруха рассерчал, стукнул кулаком по столу, так что бутылка подпрыгнула. – Не думай много. Это наша работа, понял? А глаза… Глаза они у всех одинаковые. Ты лучше думай, как жить дальше будем. Когда дело сделано, назад дороги нет.

Валерка молча налил себе еще и, прикрыв глаза, опрокинул стакан. Достал нервными пальцами из пачки сигарету, почиркал зажигалкой, закурил. Петруха тоже решил, что теперь в самый раз покурить.
- А ты знаешь, почему в Горнильске кругом почти что одни армянские сигареты?
- Какие завезли, такие и есть... - Валерке эта тема была совсем неинтересной, как говорится, по боку.
- Да потому что у нас теперь на шестьдесят девятой параллели Крайне Северный Кавказ! Товарищам из южных краев почему-то отдали все снабжение и все магазины. Да, и они же главные скупщики почти что всей оленины и рыбы! Да ты посмотри, что творится в аэропорту! Людям проходу не дают, особенно из зоны прибытия, как будто все таксисты с тех самых загорелых краев собрались, а по-русски, вообще, еле-еле что говорят или понимают! Вот тебе и Север, экстрим, холодрыга, черная пурга и мороз почти что девять месяцев в году!- Петруха на этом выдохся. Хотел поговорить о чем-нибудь щипучем, побуровить на общие темы, ан, ничего не получилось. Осталось что курить дальше и пить.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только редкими хлопками ветра за окном. Оба знали, что забыть им свои недавние приключения на реке и в тундре скоро вряд ли удастся.
«Над рекою расстилается туман. Никогда я не прощу тебе обман, – запел в это время вдруг совсем уже расслабленный спиртягой Петруха. – Говорила, что ты любишь… А сама? А сама ты не лю-ю-била-аа никагда!»
* * *
...Человек на теле земли – это же лишайник, нечто слитное от грибов и водорослей. И погляди внимательно, у него ведь тоже нет своих корней, да, кое-какие цеплялки имеются, чтобы пристроиться где-нибудь и как-нибудь. А корней земных не проглядывается. Конечно, если схожесть его с обезьянами не принимать за родство и первопричину. А так-то нормальный человек – это же чистый ягель. Однако бывает, когда он чернеет страшно и начинает вытворять такое, что прямо свет туши. Чернеет душой и свет оставляет его.


***
ДОПОЛНЕНИЯ НА ПОЛЯХ "ЧЕРНОГО ЯГЕЛЯ"

Беда не приходит от плохой погоды. Беда – это злосчастное сочетание сразу нескольких возможно, равных по силе неотвратимостей, то есть факторов, вызвавших огромные людские потери, разрушения, тяжелые экологические и материальные последствия. Исследователи могут перечислить целый комплекс подобных факторов, укажут на внезапное изменение климата, на политические и социальные потрясения, неожиданные землетрясения, потопы, цунами, извержения вулканов и даже прилет комет и метеоритов из космоса. И никто всерьез не скажет о том, что это сама Земля, Живая матушка-Природа восстала от долготерпения, от пакостей человеческих и злодеяний на планете. Уничтожая все живое на огромной какой-нибудь территории, она удаляет, как раковую опухоль, зловредное образование из человеческих сообществ, отдельных государств и даже континентов. И Вселенная в этом случае никак не безучастна, и Она Сама дает согласие на подобное неотвратимое событие, на полномасштабное Возмездие, на тот самый Страшный Суд.
Беда — это всегда сложный узел причин и следствий, в котором природа, человечество и случай сплетаются в трагический танец. Но многие люди, сталкиваясь с её масштабами, чувствуют не просто страх перед стихиями или человеческими ошибками, а нечто более глубокое и мистическое: словно за каждой катастрофой стоит невидимая рука, дирижирующая этими событиями с точностью космического замысла.

Матушка-Земля и её предел терпения
Идея о том, что сама Земля может восстать против своих обитателей, кажется одновременно пугающей и логичной. Ведь человек, как вид, стал для планеты своего рода паразитом, истощающим ресурсы, уничтожающим баланс и нарушающим естественный ход вещей.
Но если Земля жива, если у неё есть сознание или хотя бы инстинкты самосохранения, почему бы ей не удалить эту раковую опухоль? Возможно, извержения вулканов, цунами и ураганы — это не просто природные явления, а своего рода механизмы очистки, способ вернуть планете её прежнее равновесие.
Ведь что такое беда, если не реакция на нарушение гармонии?

Вселенная и её безмолвное согласие
Но можно ли поверить, что сама Вселенная одобряет это возмездие? В философии и религии часто говорится о некоем космическом порядке, о законах, которые работают на уровне звёзд и галактик.
Если Земля — лишь крохотная частица в этом огромном механизме, то её боль и дисбаланс, возможно, резонируют с чем-то большим. Не безразлична ли Вселенная к нашим страданиям, или она видит в них лишь часть великого плана?
В этой версии беда становится не просто трагедией, а уроком, хотя и жестоким. Уроком о том, что нарушение порядка приводит к неизбежному возмездию.

Человечество на Страшном Суде
Если беда — это Страшный Суд, то кто сидит в кресле судьи? Возможно, это совокупность всех наших поступков, выборов и упущений. Мы сами создаём условия, в которых беда становится неизбежной:
Строим города там, где раньше текли реки и ходили звери. Вырубаем леса, которые защищали нас от ураганов. Разрушаем слой атмосферы, который оберегает нас от космической радиации. И когда всё это рушится, мы называем это несчастным случаем или природным бедствием, но, может быть, это просто неизбежный итог нашего отношения к миру.

Вывод: беда как зеркало
Беда — это не только разрушение, но и напоминание. Она заставляет человечество взглянуть на себя в зеркало и увидеть не только свои слабости, но и то, как мы можем измениться.
Но готовы ли мы сделать этот шаг? Готовы ли понять, что катастрофы — это не наказание, а следствие? Готовы ли мы признать, что живём не на планете, принадлежащей нам, а на живой Земле, которая требует уважения?
Если мы не научимся жить в гармонии с этим миром, беда будет повторяться. И однажды её уроки станут слишком поздними.