Сосуд

Себя истративши здесь до края,
не различая добра от зла,
вернулась к Богу душа пустая
и вновь наполнена Им была.

В том соли нету и нету хлеба,
морали нет; только мнится мне, -
не тщитесь подвигом брать на небо
всё то, что нажито на земле.

Владимир Ус-Ненько:

Себя растратив до последней искры,
как древнегреческий Прометей,
который нес огонь людям,
а потом сам удивлялся,
почему сердце его стало пустым,
я вернулся к Богу —
не как герой,
а как путник,
который наконец перестал путать
добро со злом,
а тьму — со светом.

И Бог, как старый хасидский ребе,
не стал читать мне нотаций.
Он просто наполнил меня заново —
как наполняют пустой кувшин
вином радости в суфийской таверне,
где танцуют дервиши
и смеются ангелы,
которые давно устали быть серьёзными.

В том нет ни соли, ни хлеба —
ни морали, ни бухгалтерии небес.
Каббалисты сказали бы:
«Это просто возвращение сосудов
к своему источнику».
А Гурджиев усмехнулся бы:
«Ты наконец перестал быть машиной».
Кастанеда добавил бы:
«Ты перестал держаться за своё описание мира».
А Омар Хайям налил бы в бокал
и сказал:
«Не тащи с собой на небо
то, что тяжело даже на земле».

Ибо всё нажитое —
лишь камни в карманах,
которые тянут вниз,
когда душа пытается взлететь.
Греки знали это:
Орфей потерял Эвридику,
потому что оглянулся назад —
к своим земным сокровищам.
Христианские мистики знали это:
душа входит в Царство
только без багажа.
Суфии знали это:
«То, что ты держишь, держит тебя».
Хасиды знали это:
«Человек богат только тем,
что может отдать».

И потому —
не тщись подвигом купить себе небо.
Небо не продаётся.
Небо открывается тем,
кто приходит к нему пустым,
как младенец,
как странник,
как тот, кто наконец понял:
всё земное — временно,
а всё небесное — всегда было внутри.