Смоленск

Сергей  ХОРШЕВ-ОЛЬХОВСКИЙ


                СМОЛЕНСК - ВОЙНА
                (Главы из романа «Четыре бездны)

                КРИСТИНА ЭРНЕСТОВНА

          – Вера, вставай. Да вставай же ты! – трясла дочь за руку Кристина Эрнестовна. – Полдень скоро.
       – Мама, ну что ты говоришь? Какой полдень? Дай хоть в воскресенье выспаться, – полусонно лепетала Вера и всё норовила укрыть голову одеялом.
       – А как же дети? Ты обещала покружить их на каруселях?
       – Обещала.
       – Тогда вставай, они завтракать не садятся без тебя.
       Последний, весомый аргумент Кристины Эрнестовны окончательно разбудил Веру. Она свесила с кровати ноги и протянула к детям руки.
       – Мама! Мамочка! А на слониках покатаемся? – первой кинулась к ней белокурая веселушка Галя и обняла за шею.
       – Обязательно.
       – А на лошадках? – пробасил чернявый, степенный толстячок Валерий и залез к маме на колени.
       – А как же. И на лошадках.
       – Хватит к маме приставать! Дайте ей одеться! – прикрикнула на внучат Кристина Эрнестовна и подхватила их под мышки.
       – Бабуля, а папа с нами пойдёт? – загалдели дети, болтая ногами.
       – Нет.
       – Почему?
       – Он на службе. Сколько вам повторять, – мягко, но внушительно объясняла внучатам Кристина Эрнестовна, усаживая их за стол.
       – А когда он вернётся?
       – Когда вернётся, тогда и вернётся. Не нашего это ума дело. Ешьте и не задавайте лишних вопросов, – опять повысила голос Кристина Эрнестовна и стала накладывать в тарелки манную кашу.
       Вера наскоро привела себя в порядок и стала ухаживать за детьми. А Кристина Эрнестовна, пользуясь случаем, выскочила на улицу посудачить с соседками. Но вернулась она тотчас и прямо с порога закричала срывающимся голосом:
       – Вера! Война!
       – Мама! – рассердилась Вера. – Ты опять нахваталась сплетен!
       – Война, доченька! Война! – ошеломлённо твердила Кристина Эрнестовна, делая неуверенные шаги.
       – Ты-то откуда знаешь? – подхватила её под руки Вера и усадила на стул.
       – Всех военных подняли по тревоге. Дом-то наш офицерский.   
       – А почему нам не сообщили? – с подозрением посмотрела Вера на мать и дала ей полную кружку холодной воды.   
       – Кому? Саше? Так он на дежурстве. Первым, наверно, всё узнал.
       – Это точно! – согласилась Вера и стала торопливо переодеваться.
       – Куда это ты собралась? – насторожилась Кристина Эрнестовна, жадно выпив всю воду.
       – На работу.
       – Верочка, оставайся лучше дома. Немцы, говорят, Минск уже бомбили. А оттуда до Смоленска рукой подать на самолётах.
       – Нет! – категорически возразила Вера. – Мне никак нельзя сидеть сложа руки! Я член партии, заведующая сберкассой и, в конце концов, жена офицера!
       – Ладно, беги. За детьми я присмотрю, – угрюмо буркнула Кристина Эрнестовна, понимая, что в данной ситуации не переубедит дочь.
       Первым делом Вера проверила сберкассу. День был выходной, на работу никто не приходил, и сторож Родион Кузьмич даже не знал, что началась война. Вера велела ему быть повнимательнее и направилась в горком партии.
       «Уж там-то точно объяснят мне, что, да как...» – думала она, задыхаясь от быстрого бега.
       В горкоме была страшная суматоха. Невозможно было с ходу прорваться ни в один кабинет, все они были забиты невесть откуда взявшимися людьми. Вера оторопела, не зная куда идти и к кому обратиться. Она стояла в растерянности в фойе и искала взглядом кого-либо из знакомых. На её удачу со второго этажа как раз быстро сбежал, звонко стуча по ступенькам каблуками хромовых сапог, начальник Смоленского областного управления гострудсберкасс и госкредита Фрадков. Фрадков подтвердил, что на рассвете фашистская Германия напала на Советский Союз без объявления войны и на ходу – он спешил в своё управление – приказал ни под каким предлогом не открывать сберкассу без его команды.
       – А мне что делать? – крикнула Вера, едва поспевая за Фрадковым.
       – Иди домой и жди моих личных указаний.
       – Как это домой?! – возмутилась Вера. – Война ведь!
       – Домой, домой. Да поскорее! – прикрикнул на неё Фрадков и поспешно заскочил в свой служебный автомобиль.
       «Как же так?! На прошлой неделе секретарь обкома партии утверждал на открытом партийном собрании, что наша армия сильна и ни за что на свете не допустит никакого врага на свою тер¬риторию! А тут... фашистские самолёты уже кружат над нашими городами и не ровён час появятся над Смоленском! Может, это неправда? Может, это случайный приграничный конфликт, или вовсе проверка бдительности?» – роились у Веры в голове многочисленные, трудноразрешимые вопросы. Она даже не заметила, в горьких думах, как прибежала домой. Опомнилась только тогда, когда навстречу выскочили дети и наперебой загалдели:
       – Мама! Мамочка! Мы и позавтракали, и пообедали, а тебя всё нет и нет! Когда пойдём на карусели?
       Вера взяла детей за руки и молча, под вопросительные взгляды Кристины Эрнестовны, прошла в комнату. Включила местную радиоточку и обессилено опустилась на стул.
       Дети, видя суровое, озабоченное лицо мамы, сразу притихли и крепко прижались к ней.   
       – Неужели правда настоящая война? – побледнела Кристина Эрнестовна.
       – Налей во фляжку воды, – попросила Вера вместо ответа.
       – Зачем?! – в недоумении воскликнула мать.
       – Пойдём в бомбоубежище, если объявят тревогу.
       – Значит, правда, – упал голос матери.
       – Правда, – тяжело вздохнула Вера и закрыла глаза – в её сознании всё ещё роились прежние, удручающие мысли, ход которых оборвал неожиданно вырвавшийся из динамика радио хрипловатый, растерянный голос диктора, объявивший воздушную тревогу.
       – Скорее все на улицу! Скорее! – скомандовала Вера и выбежала во двор с Валериком на руках, а следом за ней без промедлений выскочили Галинка с фляжкой заполненной водой и Кристина Эрнестовна с солдатским одеялом под мышкой. Они непроизвольно затесались в общую массу народа, кричавшую на разные голоса и благополучно добрались до дома офицеров. Но едва только спустились в бомбоубежище, как над городом заревели моторы самолётов, перекрываемые лающим гулом зениток и стрекочущим воем спаренных вчетверо станковых пулемётов. 
       Оглушительные взрывы бомб, гулко сотрясавшие землю, хорошо были слышны в бомбоубежище. Они доносились сначала издалека, а потом стали раздаваться всё ближе и ближе и, наконец, одна из бомб угодила в дом офицеров. Взрывом разнесло часть здания, и обломками засыпало выход из бомбоубежища.
       Люди жутко перепугались, впервые ощутив на себе ужасы бомбардировки. Они стали в панике кричать, зовя на помощь. И помощь пришла. Снаружи раздался басистый мужской голос, ежеминутно повторявший в рупор одни и те же слова – отрывисто, чётко, спокойно:
       – Граждане, не волнуйтесь. Спасательные работы уже ведутся. Вас скоро освободят.
       И действительно, солдаты и курсанты военного училища довольно быстро очистили, сменяя друг друга, засыпанный битым кирпичом и бетоном выход из бомбоубежища и вывели всех наверх.
       На улице пахло гарью. Люди кричали и метались из стороны в сторону. Возле дома офицеров лежала неразорвавшаяся бомба, рядом с которой уже были сапёры. Они нашли внутри бомбы записку на русском языке: «Дорогие братья! Чем можем, тем поможем...» – писали немецкие антифашисты.
       В тот же день командование военного гарнизона приняло решение срочно эвакуировать из города всех детей и стариков. Но транспорта не хватало – он позарез нужен был в военно-оборонительных целях – и люди, не дожидаясь посторонней помощи, стали спасаться самостоятельно.
       Вера с Кристиной Эрнестовной наспех собрали немного продуктов, одели детей чуть теплее, чем положено летом и пешком направились за город – в район Липовой рощи, таков был приказ командования гарнизона. Младшенького Валерика несли на плечах по очереди, а Галинка всю дорогу упорно шла самостоятельно.
       Все главные улицы города, кроме западного направления, были запружены такими же как и они беженцами. Некоторые люди катили впереди себя или тащили за собой коляски и тачки, доверху заполненные разнообразными предметами и вещами, некоторые несли мешки и тюки прямо на себе, но большинство шли налегке, волоча за собой детей – а совсем маленьких несли на руках и плечах.
       Вера устроила маму с детьми в бездетной крестьянской семье, жившей неподалёку от Липовой рощи, переночевала у них и засобиралась ранним утром 23 июня обратно в Смоленск. Кристина Эрнестовна упросила хозяев присмотреть за детьми и тоже увязалась следом.
       – Нечего тебе делать в городе! – запротестовала Вера. – Там бомбят!
       – Я только одежду тёплую возьму и сразу вернусь, – пообещала мать.
       – Ну зачем тебе летом тёплая одежда? – продолжала негодовать Вера.
       – Как это зачем? – в удивлении всплеснула руками Кристина Эрнестовна. – Ты же слышала, что сказал офицер. В деревне можно находиться только ночью, а днём надо сидеть в роще. Чем я детей укрою, если пойдёт дождь? 
       – Да, днём деревню могут бомбить, – согласилась Вера и притихла.
       До самого Смоленска мать с дочерью шли молча, занятые тревожными думами. Но когда вышли на окраину своей улицы, Кристина Эрнестовна вдруг остановилась
       – Что-то нехорошо у меня на душе, – тяжело вздохнула она. – Враги, наверно, разбомбили наш дом. 
       Хорошо зная, что предчувствия матери часто сбываются, Вера не на шутку испугалась и ускорила шаг. Со щемящим сердцем подошла она к груде кирпичей, ещё вчера бывших её домом, и тихо заплакала.
       – Изверги! Разбомбили-таки! – с ненавистью проворчала за её спиной запыхавшаяся Кристина Эрнестовна и, глядя на дымящиеся руины, тоже заплакала.
       Мимо них то и дело быстро пробегали напуганные бомбёжкой люди и на ходу бросали, в утешение, короткие, общепринятые фразы.
       – Прямым попаданием разбило, – сказал вдруг кто-то хрипловато и, в отличие от других, остановился позади.
       – Что? – не расслышав, переспросила Вера, и обернулась.
       – Прямым попаданием, говорю, разбило, – повторил сторож сберкассы Родион Кузьмич, тоже живший в этом доме.
       – Ничего, мы победим и построим на этом месте новый дом! Ещё красивее и уютнее прежнего!
       – Мы-то победим, и отстроим новый дом – это точно. А вот кто вернёт мне Анисимовну?
       – Вы о чём говорите? – не поняла Вера.
       – Старуха моя там лежит, – кивнул Родион Кузьмич на развалины, и из его выцветших старческих глаз покатились по сухим морщинистым щекам две крупные капли. – Строптивая она была у меня. Ни за что не хотела эвакуироваться: «С тобой, – говорит, – сберкассу охранять буду! А нужда заставит, воевать стану!»
       – Вот видишь, тётя Фёкла осталась. А ты меня гонишь! – упрекнула Кристина Эрнестовна Веру.
       – Смелая она у меня была, – всхлипнул Родион Кузьмич. – В империалистическую,* мы тогда жили в Белоруссии, немец хотел снасильничать её младшую сестру. Так она его пришибла лопатой. И теперь собиралась в партизаны.
       – И я партизанить стану, раз надо! – заявила Кристина Эрнестовна.
       – Мама, ну какой из тебя партизан? – возмутилась Вера. – Пойдём в сберкассу. Я дам тебе из подсобки солдатское одеяло, и уходи скорее в деревню.
       – Это точно. Уходи, Христинушка. Уходи поскорее, – поддержал Веру Родион Кузьмич. – А то, не ровён час, опять станут бомбить город.
       – Правильно, – сказала Вера. – И вы идите вместе с мамой.
       – А кто будет оборонять сберкассу? – тотчас вознегодовал сторож. – Ванька Ветров?!
       – Военные возьмут под охрану.
       – Нет, я останусь! – заупрямился старик. – И хоть одного фашиста, да укокошу!
       – Ладно, пойдём в сберкассу, по пути всё решим! – начальственно сказала Вера.
       Старики не стали более спорить, послушно пошли следом за ней. И в это время навстречу проехала полуторка,* в кузове которой сидели солдаты вооружённые кирками и лопатами. 
       – Трупы поехали откапывать, – заключил Родион Кузьмич и, сутулясь, повернул обратно. Он всего за сутки превратился из крепкого, непоседливого вояки, любившего малость прихвастнуть своими успехами в былых баталиях, в тихого, убитого горем старичка.
       – Погоди, ты куда? – крикнула ему вдогонку Кристина Эрнестовна.
       – Анисимовну пойду искать, – глухо ответил он, не оборачиваясь.
       – И я пойду! – решительно заявила Кристина Эрнестовна.
       – Погоди! – попыталась остановить её Вера. – Это опасно! В любой момент может начаться бомбёжка!
       – Нет, я пойду! – заупрямилась мать. 
       – А как же тёплые вещи, одеяло?
       – Там что-нибудь разыщу, – махнула Кристина Эрнестовна рукой в сторону развалин и поспешила следом за Родионом Кузьмичом.
       – Это разумно. Да и сберкассу всё равно нельзя открывать, – сказала себе Вера, вспомнив приказ Фрадкова, и пошла на работу.
       На дверях сберкассы она обнаружила прикреплённый кнопками пожелтевший листок из школьной тетради, на котором в очевидной спешке было крупно написано карандашом:
КОММУНИСТАМ СРОЧНО ПРИБЫТЬ В ГОРОДСКОЙ КОМИТЕТ ПАРТИИ!

                * * *
       В горкоме всех прибывших коммунистов распределили на небольшие оперативные отряды для охраны в ночное время важных государственных и промышленных объектов от фугасных бомб и диверсантов и разослали по местам назначения, а других направили на крыши городских многоэтажных зданий.

                ВЕРА

               В начале июля немцы вплотную подошли к Смоленску. И уже четырнадцатого числа на подступах к городу начались жесточайшие бои, непрекращающиеся ни днём, ни ночью. Обеспокоенное таким поворотом событий обкомовское руководство приняло решение немедленно вывезти из города государственные ценности. Работников банка и городских сберкасс тотчас отозвали из ополченских отрядов противовоздушной обороны и приказали в кратчайшие сроки произвести опись всех ценностей и погрузить их на специально подготовленные грузовики. Общее руководство группой эвакуации осуществлял начальник Смоленского областного управления гострудсберкасс и госкредита Фрадков, метавшийся из одного конца города в другой. А на местах ответственными были сами руководители финансовых учреждений.
       Вера одной из первых в городе произвела скрупулёзный учёт вверенных ей важных государственных документов, печатей, денег, облигаций и других ценных бумаг и стала грузить их с помощью своих сотрудников и солдат охраны на грузовик. Во время погрузки к зданию сберкассы подъехал Фрадков на своём служебном автомобиле. Заметив его, Вера по-военному вытянулась в струнку и чётко доложила о проделанной работе, едва он только приоткрыл дверцу. 
       – Молодец, ты как всегда в передовиках, – похвалил Веру Фрадков, вылезая из автомобиля и сразу огорошил. – Будем немедленно вывозить все ценности вглубь страны. 
       – Как немедленно?! – испугалась Вера. – Мне срочно надо в Липовую рощу!
       – Да, Верочка. Немедленно. Немцы обладают огромным превосходством в оружии. Беспрестанно наседают, давят танками. Днепр уже красный от крови солдат.
       – Но мне надо за город! Там дети и мама!
       – Об этом не может быть и речи! Окраины уже по несколько раз переходили из рук в руки! Мосты скоро взорвут над Днепром!
       – Товарищ Фрадков, так дети же за городом! – вне себя от волнения твердила Вера. – Я пойду туда, если меня даже расстреляют!
       – Ладно, беги, – сдался Фрадков, понимая, что встревоженная мать может что угодно сотворить ради детей. – Но через два дня ты обязана догнать нашу колонну в Вязьме. Там будет временная остановка.   
       – Догоню! Обязательно догоню! – поцеловала Вера на радостях Фрадкова в щеку. – Даже не сомневайтесь!
       – Да погоди ты, – невольно улыбнулся Фрадков. – Помни, нельзя опоздать ни на один день. Ни на один. Иначе это будет расценено, по законам военного времени как дезертирство.
       – Не опоздаю, товарищ Фрадков! Не опоздаю! – пообещала Вера и передала все сопроводительные документы в руки своего заместителя.
       Погрузка вскоре была завершена и грузовик тронулся в путь, в сопровождении служебного автомобиля Фрадкова. Вера помахала им вслед рукой и с тревогой оглянулась на пустующую сберкассу – на пороге неподвижно сидел пригорюнившийся Родион Кузьмич, оставшийся в одночасье не удел.
       – Срочно уходите из города! Срочно! – приказала Вера сторожу.
       – Нет, Верочка, я останусь на своём посту до конца, и хоть одного фашиста, да укокошу, – спокойно возразил Родион Кузьмич. – А ты беги за детьми. Беги.
       – Но я не могу оставить вас одного! – забеспокоилась Вера. – Что я потом скажу Фрадкову?
       – Иди-иди! Время не терпит! – повысил голос Родион Кузьмич. – А за меня не переживай, я старый вояка. Я лупил фрицев ещё в империалистическую, так что и теперь не промахнусь, – ласково погладил он иссохшими от времени ладонями приклад старенькой берданки.*
       Вера спорить больше не стала, опрометью бросилась в деревню за детьми. А навстречу ей уже организованно шли к Днепру, в район Соловьёвой переправы, ополченцы. Перед ними стояла непростая задача – срочно возвести надёжные фортификационные сооружения на окраинах и завалы на улицах.
       На одном из таких завалов, на выходе из города, Веру остановили военные.
       – Куда прёшь, дурёха? – заорал на неё пожилой лейтенант-ополченец. – Жить что ли надоело?
       – В Липовую рощу! К детям! – выкрикнула в ответ Вера и попыталась стороной обежать ополченца, но тот оказался не по годам проворным и поймал её за руку. – Я детей только возьму и сразу вернусь! – умоляюще смотрела на него Вера и изо всех сил старалась вырвать из его жилистой рабочей ручищи свою миниатюрную женскую ручку.
       – Да ты что?! Спятила?! Тут же кругом немцы!
       – Ну и что, я всё равно пойду в деревню и заберу детей! – упорствовала Вера, потерявшая от безвыходности контроль над собой.   
       – Гражданочка, послушай меня внимательно, – рассерженно потряс её за плечи лейтенант-ополченец обеими руками. – Либо ты сейчас самостоятельно, не оглядываясь, пойдёшь обратно, либо я арестую тебя. Поняла?
       Вера утвердительно кивнула и, плача, пошла назад, но в конце улицы оглянулась и увидела, что ополченцы заняты уговорами очередной, задержанной матери. Она тотчас нырнула в соседний переулок, обогнула дворами баррикаду и выскочила из города.

                * * *
       – Товарищ лейтенант, гляньте в бинокль! – закричал с баррикады один из бойцов. – Не та ли это женщина, что вы отпустили, чешет по полю?
       – Та, сержант. Та. И зачем я её отпустил... – огорчённо вздохнул лейтенант, не отрывая глаз от бинокля. – Срежут её фашисты миномётным огнём! Срежут!
       – Гляди, как лавирует! Гляди! Давай ещё немножко! Давай! Тяни к оврагу! Тяни! – приложив к глазам ладонь, отчаянно сопереживал бегунье усатый сержант, неосторожно высунувшийся из-за укрытия.
       – Всё! – опустил бинокль лейтенант-ополченец и пнул с досады валявшийся рядом камень. – Не дотянула пару метров!
       Под вечер, после нескольких настырных, безуспешных атак захватчиков и нескольких отчаянных контратак защитников города, наступило затишье. С обеих противоборствующих сторон тут же повыскакивали в поле санитары и стали собирать раненых.
       – Эй, Михалыч, погляди-ка левее! – прорезал подозрительную фронтовую тишину высокий, юношеский фальцет.
       – Что там? – откашлявшись, ответил хрипловатый бас.
       – Женщина мёртвая в синем платье. У края оврага.

                * * *
       Преобладавший огромным превосходством в технике и артиллерии противник непрерывно нападал, при мощнейшей поддержке с воздуха, на истекавшие кровью, но время от времени решительно бросавшиеся в контратаки дивизии 16-й и 20-й армий, защищавших Смоленск с юга и юго-запада, тесня их к Днепру. В конце концов советские армии обескровели в неравной схватке и отступили в северную часть города, предварительно взорвав над Днепром все мосты.
       15 июля южная часть Смоленска была полностью захвачена фашистами.
       Родион Кузьмич остался на своём посту до конца и на рассвете смело вышел навстречу врагу, сжимая в руке два патрона с картечью. Один из них он не спеша вложил в ствол старенького ружья и прицельно выстрелил. И пока немцы не опомнились, выстрелил второй раз и тут же превратился под перекрёстным огнём мотоциклистов, разъехавшихся в разные стороны, в решето. Он расчётливо, без тени сомнения, обменял своё старческое, катившееся к закату бытие – обменял дорого, на две молодые, фанатичные жизни, готовые ради идеи уничтожить на своём пути всё на свете.
       Фашисты неоднократно врывались в северную часть Смоленска, закидывая левый берег Днепра несметным количеством снарядов и бомб, а защитники города самоотверженно, раз за разом, сталкивали их в реку и сами предпринимали отчаянные, нахрапистые попытки захватить плацдарм на южном берегу, обильно обагряя своей и чужой кровью священные для восточных славян воды Днепра. Но без поддержки с воздуха и массированного артобстрела сделать это не удалось.
       16 июля, раздавив танками передовые рубежи советских войск, фашисты ворвались в северную часть Смоленска и в течение суток захватили город практически полностью.
       В конце месяца бои уже переместились к востоку от Смоленска. Только 30 июля постоянно отступавшие советские войска закрепились, наконец, на одной линии: Великие Луки – Ярцево – Кричев, мужественно отбивая следующие одна за другой атаки противника.

                * * *
       – Как она? – холодновато спросила высокая, сухопарая женщина, с уставшим, желтоватым лицом, бесшумно вошедшая в палату и кивнула на только что доставленную из Смоленска раненую.
       – Бредит, товарищ хирург. И в бреду почему-то вспоминает, как рожала, – смущённо ответила молоденькая медсестра, дежурившая у кровати раненой.
       – Приготовь инструменты, – коротко приказала хирург, занятая своими думами, – сделаем перевязку.
       – Это же надо, как ноги зацепило. Да ещё в таком месте... – обескураженно лепетала медсестра, ещё стеснявшаяся чужого, нагого тела.
       – Да, чуточку в сторону и покалечило бы женское счастье, – сдержанно сказала хирург, всего насмотревшаяся на своём врачебном веку, срывая быстрыми, профессиональными движениями с живота и ног раненой пропитанные кровью бинты.
       – Ай! – вскрикнула раненая и открыла глаза, но тут же закрыла и опять впала в беспамятство.
       «Кто у тебя, мамочка, дома? Доченька, или сыночек?» – досуже допытывался принимавший роды колобкообразный весёлый врач.
       «Доченька... Галя... Три годика ей...»
       «Тогда радуйся, сына родила! Предлагаю назвать в честь бесстрашного Чкалова! Он опять установил рекорд дальности полёта!»
       «Нет-нет! Я хочу назвать Валерием!»
       «Так Чкалов и есть Валерий!»
       «Простите, доктор, забыла от волнения...», – обессиленно прошептала роженица и с радостью, уже засыпая, успела подумать: «Я сдержала слово! Пустила на белый свет Галю и Валерия!»
       Два безумно томительных месяца пролежала Вера в Вяземском военном госпитале. Раны её, полученные от взрыва немецкой мины, были тяжкими и потребовали нескольких операций. Всё это время она пыталась, как только пришла в себя, узнать что-либо о судьбе детей, мамы и мужа. Она приставала с бесчисленными вопросами к докторам и нянечкам, лихорадочно перелистывала все газеты, какие только попадали в госпиталь, внимательно слушала сводки Совинформбюро и подобострастно опрашивала раненых, каким-либо образом связанных со Смоленском, но ничего хорошего не узнала, и на душе у неё нисколько не стало легче. Наоборот, наслушавшись рассказов о зверствах фашистов по отношению к мирному населению, она совсем помрачнела и, несмотря на незалеченные до конца раны, стала подумывать о побеге. Она ещё не знала каким образом незаметно покинет госпиталь и какими путями будет пробираться к Смоленску, но знала, что непременно сделает это. Она каждую ночь, в горячке, придумывала скоропалительный план побега, а утром, поостыв, понимала, что её очередная выдумка вряд ли осуществима и начинала заново ломать голову. Перебрав десятки непригодных вариантов, она стала помаленьку терять веру в свои силы и вот-вот готова была окончательно отказаться от поспешных намерений. Но, как часто бывает в жизни, вмешался случай. На утреннем обходе она мельком услышала, как один из эвакуировавшихся из Смоленска врачей спросил у другого:
       – Товарищ капитан, а правда, что Смоленский обком партии сейчас в Вязьме?
       – Да, товарищ лейтенант. А что?
       – Пойду попрошусь на фронт.
       Что капитан ответил лейтенанту, Вера не слышала – она выскочила в коридор, выследила медсестру Катеньку из приёмной палаты, с которой была в приятельских отношениях, и стала требовать свою гражданскую одежду.
       – Да вы что?! Меня накажут за это! Уходите отсюда! Уходите скорее! – испуганно замахала руками Катенька.
       – Замолчи и слушай меня внимательно! – прикрикнула на неё Вера. – Мне срочно надо передать секретную информацию в Смоленский обком партии. Я только что узнала, что он временно находится здесь – в Вязьме. Если ты помешаешь мне, тебя накажут ещё строже!
       – Я не против! – испугалась Катенька. – Но сначала надо доложить старшей медсестре!
       – Ни в коем случае! Речь идёт о государственной тайне!
       – Если это так важно, и ненадолго... – совсем растерялась Катенька.
       – Важно и ненадолго! Неси скорее одежду!
       – Нет, только не сюда! Пойдёмте в подсобку!
       Через четверть часа Катенька принесла квадратный пакет, свёрнутый из толстой серой бумаги, на котором было крупно написано печатными буквами: ЛЫЗЛОВА.    
       Вера решительно разорвала пакет и оторопела – её любимое, голубое платье с ромашками, подаренное мужем к последнему дню рождения, было изодрано и забрызгано кровью. Босоножка была одна и тоже в неприглядном состоянии. Вера всхлипнула, но тут же взяла себя в руки и сунула пакет обратно Катеньке:
       – Эти вещи мне больше не нужны! Разыщи что-нибудь другое!
       – Но, что я могу?
       – Что найдёшь, то и неси.
       – Может, халат какой-нибудь?..
       – Давай, только не белый.

  * * *
       Переодевшись в подсобке в рабочую одежду уборщицы, Вера незаметно выскользнула на улицу и помчалась во весь дух, но куда, сама толком не знала. На ближайшем перекрёстке рядом с ней остановился легковой автомобиль.
       – Далеко ли спешишь, красавица? – угодливо спросил разбитной шофёр, чуть ли не по пояс высунувшийся из окна.
       – В Смоленск! – ответила Вера, не останавливаясь и, поймав жутко удивлённый взгляд шофёра, тотчас поправила себя: – В Смоленский обком партии!
       – Это другое дело! – фыркнул шофёр и нырнул обратно в кабину.
       Вере повезло, шофёр знал в каком здании временно дислоцируется Смоленский областной комитет партии и без задержки доставил её туда. А в обкоме ей повезло ещё раз: Смоленское управление гострудсберкасс и госкредита было в том же здании, и она без труда разыскала кабинет Фрадкова.
       Фрадков был бесконечно удивлён, увидев Веру в дверях кабинета. Он ошалело выскочил из-за стола, повалив на пол стакан с карандашами, и стал радостно трясти её руку:
       – Верочка, сто лет проживешь! Сто лет!
       – Слишком много, – через силу улыбнулась Вера.      
       – Значит, девяносто девять! Мы же похоронили тебя заочно. Сообщение, видишь ли, получили.
       – Какое сообщение?
       – Что тебя накрыло фашистской миной.
       – Это правда. Но врачи, к счастью, умудрились успешно подлатать меня.
       – Наши врачи молодцы!
       – Да, молодцы, хорошо лечат, – согласилась Вера и с обидой добавила: – Только слишком долго. Я уже давно хожу самостоятельно, а они всё не отпускают и из госпиталя.
       – А как ты тут оказалась? – нахмурил брови Фрадков. – Сбежала? Это безобразие! Немедленно отправляйся обратно! Мне не нужны больные люди!
       – Товарищ Фрадков, – умоляюще посмотрела на него Вера. – Вы же знаете, мне позарез надо в Смоленск.
       – В данной ситуации туда не пробраться, город оккупирован.
       – А я проберусь! Буду идти ночами, через леса и болота!
       – Товарищ Лызлова, вы коммунист! – одёрнул её Фрадков. – Обязаны служить там, где нужнее Родине!
       – А как же дети?.. – заплакала Вера.
       – Верочка, дорогая, пойми наконец, ты, как преданный член партии и опытный финансовый работник, принесёшь здесь огром¬ную пользу. А там?.. Погибнешь понапрасну, только и всего. Ни тебе радо¬сти, ни Родине. Разве это по-коммунистически? – небезосновательно доказывал Фрадков, упирая на честь и долг.
       – А как же дети? – повторила Вера, и Фрадков почувствовал по её голосу, что она с ним если и не согласна, то готова подчиниться.
       – Верочка, мы общими усилиями обязательно найдём твоих детей. А сейчас, возвращайся, пожалуйста, в госпиталь и жди моей команды, – не приказывал, а убедительно просил Фрадков – и Вера согласилась с его доводами.

                * * *
       В госпиталь Вера вернулась через запасной выход, быстренько переоделась в подсобке в больничный халат и попыталась незаметно проскользнуть в свою палату, но в коридоре столкнулась с Катенькой.
       – Как хорошо, что вы вернулись! Идите скорее к себе! Идите! К нам привезли новых раненых! Будут ложить в палаты! А всех ходячих поселят в коридоре, а потом для них переоборудуют подсобки!.. – запальчиво и бессвязно затараторила она.
       А по коридору уже сновали санитары с носилками и раздражённо покрикивали на всех, кто оказывался на их пути.
       Вера на окрики санитаров никак не отреагировала, она тревожно, в предчувствии чего-то очень важного для неё, вжалась спиной в стену и стала пристально вглядываться в лица окровавленных бойцов.
       – Толя! Толечка! Ты меня слышишь? Саша живой? – в отчаянии вскричала она, узнав в одном из раненых сослуживца мужа и, несмотря на протесты санитаров, упала перед носилками на колени.
       Капитан был в забытьи, но услышав знакомый голос слегка приоткрыл глаза и, собравшись с силами, прохрипел:
       – Врать не буду, погиб Сашка. Своими глазами видел, как его автомобиль связи разнесло прямым попаданием. А следом и нашу машину накрыло...
       – Нет! Ты ошибся! – рухнула Вера на пол, и потеряла сознание.
       Страшное известие выбило её из колеи окончательно, она стала замкнутой, целыми часами сидела у единственного окошка подсобки переоборудованной под больничную палату и обречённо глядела вдаль. Но как только её вызвали через посыльного, хмурым осенним утром, в Вяземский горком партии, она тотчас пришла в себя.

                * * *
       – Наш начальник сберкасс оказался подлецом, похитил некоторую сумму денег и затаился где-то на оккупированной территории. Теперь вы, как преданный член партии должны организовать учёт и вывоз государственных ценностей в тыл, – без предисловий изложил суть дела первый секретарь Вяземского горкома партии, принявший Веру вне очереди.   
       – Товарищ первый секретарь, я не могу! – засопротивлялась Вера.
       – Отставить разговоры! – прикрикнул на неё первый секретарь. – Вы обязаны! Вас рекомендовал лично товарищ Фрадков! 
       – Но мои дети остались под Смоленском! – продолжала сопротивляться Вера.
       – Я знаю! Их розыском занимаются партизаны! Так что будьте спокойны и выполняйте поставленную задачу! – отрезал первый секретарь, и уточнил: – Это приказ! Ясно?    
       – Так точно! – по-военному отрапортовала Вера.
       – Сейчас получите в секретариате доверенность на право сопровождения ценных бумаг, подготовленную на ваше имя, и срочно поедете с моим шофёром в центральную сберкассу. Туда свезут всё ценное имущество со всего города. И всё это имущество, и все сотрудники сберкасс поступают в ваше подчинение. Ясно?
       – Так точно! – ещё раз по-военному отрапортовала Вера.
       – Вот и хорошо, – улыбнулся, смягчаясь, первый секретарь Вяземского горкома партии. – Там наш уполномоченный, он введёт вас в дальнейший курс дела.
       Вере не оставалось ничего другого, как поблагодарить первого секретаря за оказанное доверие и, не мешкая, отправиться на задание.
       Уполномоченный Вяземского горкома партии к приезду Веры начал сортировку ценного имущества, но он не был специалистом в финансовых вопросах и учёт у него шёл туговато. Уполномоченный с радостью передал в распоряжение Веры четверых сотрудников сберкассы, троих вооружённых солдат-охранников и три грузовика, водителями которых были тоже вооружённые солдаты, и убыл на выполнение другого срочного задания. Враг был рядом, медлить было нельзя ни минуты.
       Вера наскоро познакомилась со своими подчинёнными и стала чётко руководить делом, уже имея опыт по эвакуации сберкассы из Смоленска. К семи часам вечера все мало-мальски ценные бумаги были рассортированы, учтены и погружены на грузовики, о чём Вера незамедлительно доложила по телефону первому секретарю Вяземского горкома партии.
       Первый секретарь приказал груз доставить в горком, но когда Вера уже села в кабину головного автомобиля из пустующего здания сберкассы выскочил сторож и вернул её обратно к телефону. Первый секретарь изменил первоначальный приказ – он велел немедленно ехать в Москву, следуя в обязательном порядке через города Гжатск* и Можайск.

                * * *
       К зданию Гжатского горкома партии колонна из Вязьмы прибилась, когда прохладная ночная тьма уже полностью поглотила город. Вера взяла с собой водителей, оставив на грузовиках вооружённых охранников и сотрудников сберкассы, и пошла в горком.
       В горкоме она поставила у дежурного отметки в сопроводительные документы и попросила найти место для ночлега шоферам, не спавшим уже вторые сутки.
       – Нет, нет и нет! Вы обязаны следовать дальше! Таков приказ свыше! – нервно закричал дежурный и выдворил всех на улицу.
       В Можайске ситуация повторилась, дежурный в очевидной спешке поставил в документы соответствующие отметки и посоветовал шоферам до упора нажимать на газ, чтобы на рассвете не оказаться лёгкой мишенью для немецких самолётов.
       Напуганные дежурным шофера газовали на полную мощь моторов. Колонна ещё затемно оказалась на подступах к столице, где её остановил вооружённый милицейский патруль на мотоциклах.
       Начальник патруля, высоченный офицер, звания которого нельзя было рассмотреть в темноте, проверил сопроводительные документы, подсвечивая тусклым, едва светящимся фонариком, и отправил колонну, в сопровождении милиционера-мотоциклиста, в Гознак.

                * * *
       После сдачи ценностей в Гознак, водителей грузовиков и охранников отослали обратно в Вязьму, а Вере и другим сотрудникам сберкассы выдали в отделе кадров командировочные удостоверения и направили в тыл – в распоряжение Саратовского обкома партии.


                ВЕРА В ТЫЛУ

         В Саратове Вера работала рядовым оператором сбербанка. Время тянулось медленно, дни казались томительно-длинными, а ночи и вовсе нескончаемо-мучительными – о чём только не передумала Вера в эти ненастные тёмные ночи... И все её думы, с чего бы они ни начинались, в конечном итоге заканчивались оплакиванием мужа и беспокойством за детей и маму. Со смертью мужа, – она каждую ночь пыталась представить, как это произошло, и это ей каждую ночь добавляло лишнюю седину, – она стала постепенно смиряться – с фронта ежедневно приходили десятки похоронок и люди, сами того не желая, свыклись с этим жутким явлением. Но неясная судьба детей и мамы по-прежнему угнетала её – с каждым днём всё больше и больше. Неведение, и невозможность разорвать это неведение в клочки, доводило Веру до полного отчаяния. И когда два месяца спустя, в декабре, её направили ещё дальше в тыл, – в небольшой районный городок Новоузенск, на замену тамошнему начальнику сберкассы, рвущемуся на фронт, – она не особенно огорчилась, всё-таки это была какая-то перемена сулившая хоть как-то и хоть на какое-то время убить невыносимое однообразие.
       Ехала Вера в товарном вагоне битком набитом беженцами. Люди, ко многому привыкшие за первые месяцы войны, вели себя так, как будто они были вовсе не беженцы, а ехали по своей нужде. Они не спеша ели и пили, пусть и весьма скромно, беззаботно судачили о прошлой жизни и всё норовили заглянуть в будущее – из-за чего порой ссорились и тут же мирились, потом опять скромно ели и пили, опять ссорились и мирились...
       Вера, озабоченная своим нелёгкими думами, ни с кем в контакт не вступала, она прислонилась к стенке вагона и сидела молча, лишь изредка впадая в дремоту.

             * * *
       Ночной Новоузенск встретил приезжих колючими порывами ветра, прилетевшими с бескрайних степей Казахстана, и лёгкой снежной порошей. Но беженцев холод не напугал, они с удовольствием повыпрыгивали из товарных вагонов на запорошенную платформу и, разминая затёкшие тела, подняли радостный гвалт. Вера поспешно просочилась через их пока ещё нестройные ряды и направились в здание вокзала, показала дежурному милиционеру командировочное удостоверение и попросила проводить её в райком партии. Милиционер тотчас позвал с улицы с виду ветхого старичка, одетого в старенький, но чистенький и аккуратно залатанный ватник, и велел ему доставить приезжую по назначению.
       Старичок оказался весьма словоохотливым и не по годам быстрым на ногу.
       – Я, Пантелеич! – громко выкрикнул он, слегка забежав поперёд Веры. – А ты?
       – А я Вера Лызлова.
       – Из Саратова?
       – Сейчас из Саратова. А вообще из Смоленска.
       – Ух ты! Войну, небось, успела повидать?
       – Повидала немножко, – подтвердила Вера.
       – Вот это да! – восхитился старичок и стал задавать наивные вопросы. – А правда, что немецкие самолёты воют как волки? 
       – Про самолёты не знаю, а вот бомбы жутко воют.*
       – А что танки рычат как тигры?
       – Не знаю.
       – А что у солдат каски с рогами?
       – Не знаю, – усмехнулась Вера. – Не видела.
       – Как это не видела? – искренне удивился старичок. 
       – Да что вы глупости всякие несёте как ребёнок! – возмутилась Вера. – Не видела и всё тут! Фашистской миной накрыло меня на окраине города. А потом госпиталь, эвакуация.
       – А-а!.. Вон оно как! – смутился старичок, приотстал и злостно выругался. – ****ские фашисты, чтоб у них руки отсохли! – и тут же добавил, плюнув в снег: – И чтобы глаза повылазили на лоб!

                * * *
       В длинном коридоре Новоузенского райкома партии Вера застала, несмотря на совсем раннее утро, первого секретаря. Он возился с большущим медным чайником, не зная как получше примостить его на буржуйку.*
       – Вы, как я понимаю, товарищ Лызлова? – тотчас кинулся навстречу гостье первый секретарь.
       – Да, Лызлова, – растерялась Вера. – А разве вы меня знаете?
       – А как же! Героев надо знать!
       – Какой я герой? – растерялась Вера ещё больше. – Вы с кем-то перепутали меня.
       – Герой! Ещё какой герой! А как иначе не назовёшь человека, который встал с больничной койки и спас государственные ценности под носом у врага?
       – Вы и это знаете? – не переставала удивляться Вера.
       – Знаем. Смоленские товарищи звонили, просили позаботиться о Вас. Так что с этого и начнем, но прежде, чем чайник закипит, брякну Шуругину. Вот уж обрадуется, везунчик этот Шуругин! Мне-то, как ни проси, не находят замены. А ему, пожалуйста! – весело и непринуждённо сыпал словами первый секретарь Новоузенского райкома партии, но в его голосе всё-таки слышалась лёгкая зависть к везунчику Шуругину.
       Шуругин на звонок среагировал молниеносно, он появился в райкоме, когда чайник только-только начал дышать паром на раскалённой, оранжево-красной буржуйке.
       – Вот, Терентий Иванович, знакомьтесь, товарищ Лызова Вера Павловна! Вам на замену приехала! – торжественно объявил первый секретарь, здороваясь с Шуругиным за руку.
       – Наконец-то! Спасибо, товарищ первый секретарь!
       – Мне-то за что? Это за тебя побеспокоились в Саратове.
       – Всё равно спасибо! Без вашего ходатайства ничего не вышло бы!
       – Ладно, чего уж там. Пойдём в кабинет, будем завтракать.
       – Нет-нет! – наотрез отказался Шуругин. – Нам пора! Я покажу товарищу Лызловой её квартиру, и сразу приступим к приёму-сдаче документов.
       – А как же чай?
       – Да, что же я, товарищ первый секретарь, не найду что ли чем угостить столь долгожданного человека!
       – Ладно, идите, – обиженно махнул рукой первый секретарь. – Тебя теперь ничем не удержишь...

                * * *
       Приняв от Шуругина сберкассу, Вера уже на другой день вынуждена была отправиться, по поручению инструктора райкома партии Королькова, ответственного за финансы, для оказания агитационной помощи в один из отдалённых сельсоветов Новоузенского района – там из рук вон плохо проводилась первая военная лотерея. И так как сберкасса своим транспортом не обладала, ей пришлось идти пешком.
       Более тридцати километров отмахала Вера в одиночестве по заснеженной и ухабистой степной дороге, – под отдалённый, заунывный вой волка, от которого всё тело то и дело покрывалось мурашками, – прежде чем прибилась в колхоз на самой границе с Казахстаном. На рано темнеющем степном небосводе к тому времени уже появились в прогалинах свинцово-тёмных туч, стремительно рвущихся на восток, первые, тускловато-мерцающие светила – бесконечно далёкие и хо¬лодные для Земли.
       Село казалось вымершим, только в редких домах можно было увидеть в окошке красноватый отблеск от фитиля керосиновой лампы или свечи, а иногда даже от простой лучины. Вера хотела зайти на ближайший огонёк и спросить, где находится сельсовет, но, сойдя с дороги, догадалась, что единственно расчищенная от снега улица обязательно приведёт её в нужное место, и вернулась на дорогу.
       В сельсовете и в правлении колхоза, находившихся под общей крышей, было темно, но входная дверь почему-то была не на замке. Вера устало толкнула её ногой, и она, скрипнув, отворилась внутрь. Вера решительно вошла в тёмный коридор и натолкнулась на что-то громоздкое. Она в испуге отпрыгнула назад, присмотрелась, и увидела, – в тусклом лунном свете, падавшем из-за её спины через приоткрытую дверь, – очертания продолговатого, как и сам коридор, стола. Стол торчал, неизвестно по какой причине, на самой середине – Вера пяткой захлопнула дверь и обессиленно легла на него грудью, она страшно устала и простыла на холодных степных ветрах.
       В коридоре было тепло, чувствовалось, что днём здание отапливалось хорошо. Вера тотчас разомлела и её стала одолевать дремота. «Никого не буду сегодня тревожить...» – решила она и взобралась, вместе с обувью, на крепкий деревянный стол. Стол не шелохнулся и даже не скрипнул, он был соструган вручную и скреплён, как принято в народе, деревянными гвоздями. Вера подложила под голову подшивку старых газет и мгновенно заснула. Спала она тяжко, её всю ночь мучил один и тот же кошмарный сон.
       «Немцы, в чёрных рогатых касках, с чёрными свастиками на груди, скалили огромные чёрные зубы и норовили поймать её. Но она каким-то непостижимым образом уклонялась от них и всё бе¬жала и бежала куда-то вдаль на непослушных, ватных ногах. С каждой минутой ноги становились всё рыхлее и рыхлее, ей становилось всё труднее и труднее убегать, и один из немцев, здоровенный рогатый фашистище, догнал-таки её и впился в плечо острыми резцами...»
       Спас Веру председатель сельсовета.
       – Вот это да, диверсант завёлся за ночь! А ну-ка предъявить документы! – закричал он на заре и, сложив ладони в дудочку, стал шутливо трубить: – Ту-ту-ту!..
       А ему вслед, где-то рядом, запоздало прокричал какой-то нерадивый, хрипловатый петух:
       – Ку-ка-ре-кху-у!..
       Вера тотчас соскочила со стола, по-военному коротко представилась и показала своё удостоверение. И так же коротко изложила суть задания райкома партии, для выполнения которого она прибыла в этот богом забытый край.
       – Да уж, круто они берутся за дело, – озабоченно почесал затылок председатель сельсовета и охота шутить у него сразу пропала.
       – Это решение партии и правительства! – отчеканила Вера, не желая больше допускать лишних реплик.
       – Знаю. Только ничего хорошего из этого не выйдет.
       – Почему?
       – Да потому! Нет у народа больше денег. Летом ещё отдали государству.
       – Неужели ничем не поможете фронту? – усилила Вера голос на последнем слове.
       – Рады бы, да сами голы как соколы.
       – Как же так?  На селе живёте и ничего не имеете?
       – А ты думаешь колхозники лопатами гребут деньги? Нет, товарищ дорогой, мы их совсем не видим!
       – Даже эвакуированные находят средства для фронта! – не унималась Вера, сверля критическим взглядом пригорюнившегося собеседника. – А вы тут окопались как кулачьё!
       – Ну, что же, раз беженцы такие богатые, – сказал председатель сельсовета, после некоторого раздумия, – то мы наскребём по сусекам зерна, смелем, и будем продавать им муку. А вырученные деньги...
       – Замечательно придумано! – не дав ему договорить воскликнула Вера.
       – Не знаю, замечательно ли? – засомневался председатель сельсовета. – Но, может, это как-то поможет нам.
       – Да вы не беспокойтесь, деньги не пропадут даром! Государство выдаст взамен выигрышные лотерейные билеты! – радостной скороговоркой выпалила Вера, ещё минутой ранее уверенная, что провалит своё первое на новой службе задание.
       – Выигрышные? – с ещё большим сомнением переспросил председатель сельсовета и опять стал озабоченно чесать затылок.
       – Выигрышные! – подтвердила Вера.
       – Это тоже замечательно придумано, – угрюмо хмыкнул председатель сельсовета и умоляюще посмотрел на Веру. – Только людям про них сами скажете, ладно?
       – Ладно, – с готовностью согласилась Вера.
       – Вот и отлично! Я через часик соберу их на митинг.
       На митинге выяснилось, что колхозники на самом деле не в состоянии помочь фронту деньгами, потому как давно уже не имели за душой никаких наличных средств и не надеялись получить их в обозримом будущем.
       – Товарищи, тогда надо сдать зерно! – озвучила Вера идею председателя сельсовета. – Мы смелем его на муку и будем продавать офицерам Мелитопольского лётного училища и их семьям, эвакуированным к вам. А на вырученные деньги купим общий районный танк и назовём его Советский Новоузенец! И он будет так громить фашистов, что земля у них будет гореть под ногами!
       Люди и без агитации понимали – победить сильного, хорошо подготовившегося к войне врага, можно только сообща, сознательно идя на какие-то ранее непредвиденные жертвы. Но сдавать зерно всё равно боялись – боялись не за себя, боялись за своих голодных детишек.
       – Товарищи, как же так? Мы обязаны помочь фронту! Мы же советские люди! – стала напирать Вера на патриотизм – и народ заколебался. Но тут из толпы выскочил, весьма некстати, старичок Пантелеич. Он взобрался на ступеньки сельсовета, к стоящей там Вере, и с упрёком зачастил:
        – Дочка, погоди давить на нас, мы и сами понимаем, что страшного врага можно победить только сообща. Как говорится, всем миром. А ты всё давишь на нас, давишь. За жабры, так сказать, хватаешь. Надо помягче, попонятливее.
       – Пантелеич, ты-то как тут оказался? – в удивлении воскликнула Вера, ошарашенная бурной речью говорливого старичка. 
       – Да я это, – засмущался Пантелеич, – из местных. Бабку свою пришёл проведать, а тут такое важное государственное дело. Вот я и решил немножко помочь тебе словом.
       – Старина, выручай, – подмигнул Пантелеичу председатель сельсовета, стоявший рядом с Верой.
       – Это мы могём, – снял шапку Пантелеич и торжественно обратился к народу. – Товарищи! Землячки! Нельзя нам иначе! Нельзя! Несите зерно! Несите кто сколько может, только по совести. А то наши солдатики и правда оголодают на фронте, а эти откормленные фашисты погубят их, наших с вами отцов, братьев и сыновей. А на вырученные деньги мы и правда купим свой танк. И воевать на него посадим не чьих-нибудь, а своих собственных танкистов, Новоузенских! Правильно я говорю?
    – Правильно! – поддержал его председатель сельсовета.
    – Правильно! – выкрикнул кто-то из толпы.
    – Правильно! Правильно! – стали раздаваться из толпы и другие голоса.
    – Товарищи, зерно приносите к сельсовету! Тут будем формировать обоз! – с радостью перенял инициативу у Пантелеича председатель сельсовета.
       Мешки с зерном колхозники вскорости стали сносить к порогу сельсовета и тут же стали сообща грузить их на подводы, в которые запрягали любой свободный от работы в колхозе тягловый скот – ло¬шадей, быков, и даже пару диковинных для Веры верблюдов привезённых из соседнего Казахстана.

                * * *
       Удачно проведённая Верой акция сразу подняла её авторитет в глазах инструктора райкома партии Королькова, ответственного за финансы. Он безоговорочно уверовал в её организаторские способности и стал часто давать ей дополнительные партийные задания – в основном это были мероприятия по сбору средств для фронта.
       Вера с головой окунулась в работу, надеясь, что дополнительная нагрузка хоть как-то отвлечёт её от невесёлых мыслей. Но этого не случилось. Только в первые два дня ей удалось немного забыться, а потом опять всё стало обыденно и до невозможности тоскливо. Она опять стала непрестанно думать о детях и о маме. Их неясная судьба отвлекала от работы и отравляла каждую минуту её жизни. Единственным светлым пятном, с самого начала войны, было сообщение Совинформбюро о разгроме фашистских войск под Москвой, громоподобным голосом прозвучавшее из уст Левитана 6 декабря. 


                ВЕРА И КОРОЛЬКОВ

               За пять месяцев, прожитых в глубоком тылу, Вера неоднократно порывалась уехать поближе к фронту, что означало, поближе к Смоленску. Но разрешение на отъезд всё не приходило. Инструктор Новоузенского райкома партии Борис Корольков, тоже рьяно стремившийся на фронт, с сочувствием относился к её стра¬даниям и помогал, по мере возможности, забрасывать письмами все¬возможные государственные инстанции. Общее стремление быстро сблизило их и они стали инстин¬ктивно искать любые, мало-мальски объяснимые для посторонних, поводы для встреч, толком ещё не сознавая, что влюбляются. Но из-за сомнений Веры дело до решающего шага всё не доходило.
       – Почему?.. Ну почему ты не хочешь стать моей женой?.. – ежедневно недоуме¬вал Корольков. – Мы бы вместе разыскали твоих детей, вместе стали бы их воспитывать... А там, глядишь, общий ребёнок появится.
       – Ты, Борис, забыл, что я замужем, – отвечала Вера всегда одно и то же и виновато отводила глаза в сторону.
       –  Но ведь есть же похоронка!
       –  А вдруг это ошибка?
       –  Да какая ошибка! Друг твоего мужа собственными глазами ви¬дел, как он погиб!
       – Погоди ещё немножко, – упрямилась Вера, ещё помнившая тепло мужнего тела. – Может, всё само собой утрясётся. 
       На этом разговор обычно заканчивался, а обыденная тыловая жизнь – унылая и, казалось, бесконечная, продолжалась. Но в конце марта, наконец, произошло то, чего так долго ждала Вера – её вызвали в Саратовский обком партии, куда пришла телеграмма за подписью самого Сталина, предписывавшая всем коммунистам Смоленска сроч¬но прибыть в Москву для отправки на работу в освобождённые от врага прифронтовые области.
       В тот же день, по воле случая, повест¬ку на фронт получил и Корольков.
       Прощались, окрылённые неожиданной удачей добровольцы, на квартире у Веры. Хозяйка от души всплакнула, – она успела полюбить опрятную и ласковую на слово квартирантку, как родную, – и достала из кладовки запасённые на чёрный день скромные про¬дукты: полбуханки черствоватого хлеба, пяток яичек, кусочек сала, баночку килек и бутылочку ягодной наливки. Она первой присела к столу, выпила рюмочку, недвусмысленно подмигнула сму¬щённым влюблённым и убежала посудачить с соседкой об неотложных житейских делах.
       – Что будем пить? – спросил после некоторого неловкого молча¬ния Корольков – он принёс бутылку водки и невесть где раздобытое в такое нелёгкое время шампанское.
       – Ничего... – тихо проронила Вера и расстег¬нула верхнюю пуговку кофточки.


                * * *
       До Саратова Вера с Корольковым ехали вместе. Они уже считали себя одной семьёй, забились в угол теплушки, обнялись и всю дорогу мечтали о долгой счастливой жизни после войны. Но в областном центре их пути разошлись. Вера уехала в столицу, а Борис – в Сталинград.


                ВЕРА В МОСКВЕ

               В Москву Вера добиралась долго. После налётов немецкой авиации на многих железнодорожных станциях и полустанках были разрушены де¬сятки, а то и сотни метров железнодорожного полотна. Вера нервничала, хотела как можно скорее оказаться у линии фронта, с каждым днём подходившей всё ближе и ближе к Смоленску.  Но поделать ничего было нельзя, немцы бомбили беспрестанно.
       Состав с фронтовиками и прицепным вагоном с тыловиками прибыл на Казанский вокзал только на шестой день пути. На вокзале дежурный милиционер проверил у Веры документы, учтиво разъяснил ей, как лучше добраться до Министерства финансов и даже проводил до станции метро.
       Подземный город до глубины души поразил Веру своей архитек¬турой и совершенством технических изобретений. Она останавливалась на каждом углу и любовалась каждым витражом, каждой скульптурой, каждой мраморной плитой...
       В Министерство финансов Вера пришла под впечатлением увиденного в метрополитене и, в рассеянности, направилась через проходную без предъявления документов.
       – Эй, гражданочка! – грубовато окликнул её один из охранников. – Вы куда?
       – Ой, извините! – смутилась Вера, и протянула удостоверение. – Я к товарищу Поволоцкому.
       – Подождите минуточку, – понизил тон охранник. – Доложу.
       – Да вы не стойте, – ногой подтолкнул ей табурет вто¬рой охранник. – Присядьте в коридоре.
       Вера поблагодарила охранника, пододвинула табурет к стене и обессиленно присела. На противоположной стене, во всю её длину, были развешаны патриотические плакаты. Её рассеянный, утомлённый взгляд медлен¬но поплыл по ним справа налево и застыл на середине – на плакате: «Родина-мать зовёт!»
       «На мою маму похожа...» – успела подумать Вера, впадая в дремоту.
       – Лызлова. Прибыла из Саратова по телеграмме товарища Ста¬лина... – смутно донеслись до её сознания слова говорившего по телефону охранника и сквозь пелену начинающегося сна поплыли видения: «Плачущие дети с вытянутыми вперёд руками... Кто-то страшный, зубатый, орёт на них... хлещет розгами по пальцам... Плакат «Родина-мать зовёт!» туманится, расплывается. На его фоне умирает окровавленная женщина...»
       – Кто к товарищу Поволоцкому? – звонко разлетелся по ко¬ридору молодой, высокий голос.
       – Мама, не умирай! – ошалело вскрикнула Вера и подскочила с места.
       – Кто к товарищу Поволоцкому? – повторно разлетелся по коридору молодой, высокий голос.
       – Я к товарищу Поволоцкому, – в растерянности повернула Вера голову на голос и увидела перед собой совсем юного, подтя¬нутого офицера.
       – Следуйте за мной! – приказал он и быстро зашагал вверх перескакивая через ступеньку.
       Поволоцкий встретил Веру дружелюбно, но видя что она очень устала в дороге, не стал мучить долгими расспросами.
       – Леночка, – позвал он секретаршу. – Позаботься, пожалуйста, о товарище.
       – Позаботиться? – переспросила, с ревностью в голосе, секретарша. – А что ей нужно?
       – Приготовь нательное бельё и постели на моём диване. А я, тем временем, разыщу что-нибудь съедобное.
       Секретарша хотела возразить, но, поймав непреклонный взгляд Поволоцкого, поспешила удалиться из кабинета. 
       – Помойтесь в ванной, отдохните хорошенько, а уже потом приступим к делу, – ска¬зал Поволоцкий и тоже удалился.
       Вера мылась в ванной последний раз в Саратове (в Новоузенске приходилось довольствоваться обыкновен¬ным корытом, одолженным у хозяйки), поэтому плескалась в воде целый час. Когда она вышла из ванной, Поволоцкого и секретарши уже не было в кабинете. На столе лежала горбушка чёрного хлеба смазанная экономным слоем сливоч¬ного масла, оставленная Поволоцким, и стоял приготовленный секретаршей стакан чая. А на диване лежало новенькое, слепящее глаза белизной мужское исподнее бельё – рубашка и кальсоны. Вера быстренько переоделась, чуть-чуть перекусила и упала на диван, нежась в удобном, хрустящем белье. Спала она так крепко, что даже не услышала как пришёл утром на работу Поволоцкий. 
       Чувствуя неловкость положения, Поволоцкий стал по¬кашливать и двигать стулом по полу, с каждым разом всё громче и громче, до тех пор, пока не просну¬лась его случайная квартирантка. 
       – Доброе утро! – обрадованно крикнул он, когда Вера приоткры¬ла глаза. – Что снилось на новом месте?
       – Детство.
       – И какое оно было?
       – Не очень. Батрачила у польских панов. Пасла гусей, работа¬ла в огородах, присматривала сопливых детишек. Всякое было. Ни одного дня не обходилось без ругани и подзатыльников, да и хворо¬стиной охаживали ча¬стенько.
       – Не позавидуешь, трудное детство. Моё, правда, не лучше было.
       – Вы бы отвернулись, товарищ Поволоцкий, – сказала Вера, смущаясь, и встала с дивана.
       – Конечно-конечно! Леночка вот приготовила новую юбку и гимнастёрку! – засуетился Поволоцкий и, желая ещё хоть на секун¬ду задержать взгляд на её ладной фигуре, не испорченной мужским бельём, добавил: – То, что сейчас на вас, тоже оставьте себе. Пригодится по теперешним временам.
       Напоив Веру чаем, Поволоцкий позвал шофёра и молча протянул ему записку с адресом.
       Шофёр отдал честь, щёлкнул каблуками и тоже молча вышел из кабинета.
       – Желаю тебе, Верочка, долгой жизни и удачи в ней. Удача – это как раз то, что нам всем сейчас нужно, – сказал Поволоцкий, про¬щаясь с Верой, и по-отечески поцеловал её в лоб.

                * * *
       К тому времени, когда шофёр доставил Веру в Смоленское об¬ластное управление гострудсберкасс и госкредита, временно дислоцированное в Москве, там уже собрались почти все её сослуживцы, съехавшиеся в столицу из различных мест эвакуации – из Саратова, Камышина, Перми, Ижевска и даже из-за Урала. Встреча была необыкновенной, все обнимались друг с другом и наперебой расска¬зывали о своей тыловой жизни.    
       Начальник областного управления гострудсберкасс и госкреди¬та Фрадков тоже только что прибыл из эвакуации – из Уфы. Он был весел, старался побеседовать с каждым своим сотрудником, даже с теми, кого не знал лично, из-за чего долго не мог приступить к официальной части встречи. Только в полдень взобрался он на трибуну.
       – Товарищи!.. Надеюсь, вы сегодня наговорились вдоволь, на многие дни вперёд, – начал он издалека и поднял вверх правую руку, желая добиться полной тишины. – Говорю я так потому, что мы сно¬ва разъедемся по разным городам, но на этот раз находящимся не в тылу, а в непосредственной близости к линии фронта. И кто знает, когда нам суждено встретиться снова. Прежде чем приступить к распределению, мы немножко переку¬сим, для успокоения нервов. А то здесь что-то урчит... – шутливо похлопал он себя по живо¬ту обеими руками, и все присутствовавшие в зале сотрудники весело засмеялись.
       В целях экономии времени хозяйственники накрыли столы пря¬мо в совещательном зале. Обед состоял из рыбных консервов, чёрного хлеба и чая с саха¬ром. Ели спешно, всем хотелось как можно скорее уехать поближе к родным местам.   
       На распределение Вера пошла первой. Все искренне желали, чтобы она оказалась как можно ближе к Смоленску и как можно бы¬стрее разыскала своих детей.
       – Ну, говори, куда хочешь поехать? – торжественно спросил её Фрадков. – А, впрочем, что спрашивать! – тотчас спохватился он и, барабаня подушечками пальцев по разложенной на столе карте, стал внимательно рассматривать её и говорить сам с собой: – Так-так-так!.. Что тут у нас в наличии?.. Мещовск, Юхнов... Вот! Мосальск! Это самый близкий к Смолен¬ску, на данный момент, освобождённый город. Всего семь киломе¬тров от линии фронта!
       – Я согласна! – в нетерпении выкрикнула Вера.
       – Вот и отлично! – обрадовался Фрадков и усадил её за стол секретаря.      
       – Держите! – несколько минут спустя громко выкрикнула секретарша и сунула Вере в руку пол-листа сероватой бумаги. – Это удостоверение.
       Вера вздрогнула от неожиданности и подскочила с места.
       – Добираться придётся попутным транспортом. Не робей в до¬роге, да и на новом месте. А захочешь что-либо узнать или по¬советоваться, ищи меня в Калуге. Там, временно, до освобождения Смоленска, будет дислоцироваться наше управление, – советовал Фрадков, провожая Веру.
       На свежем воздухе Вера немного успокоилась, свернула вчетве¬ро выданную Фрадковым бумагу и положила в карман пальто. Но тут же достала и стала бегло читать.   

             Смоленское Областное Управление гострудсберкасс и госкредита

             2 апреля 1942 г.                № А – 9

                У Д О С Т О В Е Р Е Н И Е*

          Предъявитель сего т. ЛЫЗЛОВА В. П. направляется в Мосальский район Смоленской об¬ласти для работы Завед. Мосальской райсберкассой.
       Просьба оказать содействие т. Лызловой при ее передвижении к месту работы жел. дор. транспортом и попутно проходящими автомашинами  /АВТОТРАНСПОРТОМ/.

                Начальник Смоленского Обл.
                Управления ГТСК и ГК  ФРАДКОВ

       Прочитав удостоверение, Вера окончательно успокоилась, вы¬терла носовым платком пальцы, запачкавшиеся от свежепоставлен¬ной чернильной печати, снова свернула лист вчетверо и сунула его обратно в карман. Она доехала на городском автобусе до юго-западной оконечности Москвы и на перекрёстке увидела лихо размахивавшую флажками молодую девушку в военной форме, которой отдавали честь все проезжавшие мимо водители. Вера решила, что девушка здесь главная и протянула ей выданное Фрадковым удостоверение. Девушка мельком взглянула, не отвлекаясь от работы, на удостоверение, кивнула на сиротливо примостившуюся возле дороги деревянную будочку и по привычке громко выкрикнула:
       – Предъявите коменданту! 
       Комендант долго изучал удостоверение, смешно шевеля губами и подрагивая кончиками закрученных вверх усов. Но как только изучил, стал действовать решительно. Кинулся на дорогу и остановил про¬езжавший мимо грузовик, который по счастливой случайности следовал в направлении Мосальска – в город Юхнов.


                ВЕРА В МОСАЛЬСКЕ

         Шофёр грузовика, крупный, давно небритый парень, оказался необыкновенным молчуном. За всю длинную, израненную войной дорогу он проронил лишь несколько коротких фраз, да смущенно показал фотографию жены (весьма эффектной, курчавой блондинки), кото¬рую хранил в потайном кармане среди документов. Но в своём родном городе он неожиданно оживился, шельмовато подмигнул Вере и неуклюже засеменил, припадая на израненую войной ногу, к автомобилям стоявшим на погрузке. 
       Вере опять повезло, в Мосальск как раз отправлялся грузовик со стройматериалами. Но это везение не было таким полным как прошлое. Кабина уже была забита пассажирами, сидевшими друг у друга на коленях.
       Вере всё равно было как ехать, только бы побыстрее и поближе к Смоленску. Она ловко, без посторонней помощи, забралась в кузов, удобно умостилась за каби¬ной на сухих досках, втянула голову в тоненький воротничок демисезонного пальто, закрыла глаза, и стала думать, не обращая внимания на холодный ветер и натужные повизгивания грузовика, о своих самых близких людях: о маме и детях, о погибшем муже и Королькове.
       Дорога была ухабистая, всюду изрытая взрывами снарядов и оттого нескончаемо долгая. В созна¬ние Веры то и дело закрадывалась подозрительная мысль: «Не заблудились ли они?»  На исходе третьего часа пути, когда впереди показались развали¬ны очередного населённого пункта, она не выдержала – вскочила на колени и стала отчаянно барабанить кулаками по кабине грузо-вика.         
       Дверца со стороны шофёра тотчас приоткрылась, из кабины выныр¬нул щупленький старичок и раздраженно взвизгнул:
       – Ты что, ополоумела? Крышу пробьёшь!
       – И пробью, коль не туда завезёшь! – пригрозила Вера.
       – Да туда! Вот он, Мосальск, перед твоими глазами.
       – Не может быть! Здесь же нет ни одного целого дома!
       – Может. Ещё как может. Война, дорогая моя, как видишь, не игрушка.
       – Простите меня, я такого ещё не видела, – виновато пробормотала Вера. – Я из тыла.
       – А тебе, дочка, собственно, куда надо? – остывая, вежливо спро¬сил старичок.
       – В Мосальский горком партии. 
       – Ну уж туда мы тебя точно доставим, ты только потерпи чуток.
       Вера согласно кивнула и спряталась за кабиной грузо¬вика. Она опять закрыла глаза и её опять стали одолевать прежние мысли и видения. Сначала она видела толь¬ко смеющихся детей и ничего более, но постепенно стал вырисовываться ещё один неясный образ – образ мужчины в военной форме. «Саша! Живой!» – мелькнуло в её сознании, но мысль тут же оборвалась – грузовик резко затормозил, скрипя колёсами. Она упа¬ла спиной на кабину и увидела поверх бортов остатки разрушенного врагом города: чудом уцелевшую церковь; двухэтажное здание почты, с полуразрушенной крышей и выбиты¬ми окнами; да вдали – по окраинам, несколько небольших домишек. Всё остальное было сплошной грудой дымящихся развалин и глубо¬ких, зияющих чернотой воронок.
       Несмотря на удручающую панораму города, Вера быстро взяла себя в руки и, не дожидаясь посторонней помощи, проворно перемахнула через борт, с мыслью: «Ничего, отстроим заново, только бы поско¬рее победить...»
     – Ты погляди какая резвая! – изумился старенький шофёр, выглянув в окно. – Сиганула не хуже парашютистки!
       – Я с детства боевая, одна у мамки росла, – отшутилась Вера и пошла в направлении уцелевшего здания.
       – Погоди! – остановил её старичок. – Не туда!
       – А разве здесь ещё где-то можно жить? – удивилась Вера.
       – Конечно. В подвале во-о-он того дома, – ткнул старичок паль¬цем на одну из груд кирпичей, – как раз и располагается Мосаль¬ский горком партии.
       Вера не без труда добралась, осторожно ступая по мокрым, всю¬ду разбросанным кирпичам и брёвнам, до разрушенного немецкой бомбой здания и, в нерешительности, остановилась перед уходящи¬ми вниз бетонными ступеньками – внизу темнел какой-то прямоу¬гольник.
       «Это дверь», – подумала она и стала на первую ступеньку.
       – Стой, кто идёт! – крикнул вдруг кто-то снизу.
       – Я к первому секретарю горкома партии! – крикнула Вера в от¬вет и шагнула назад.
       – Документы есть? – прогремел всё тот же голос.
       – Так точно! – по-военному отчеканила Вера.
       – Тогда спускайтесь!
       Вера хорошенько присмотрелась, разглядела в темноте челове¬ка в военной форме, с автоматом наперевес, и уже без всякого со¬мнения сбежала вниз, глухо шлёпая по ступенькам полуразвалив¬шимися мокрыми туфлями.
       Часовой внимательно проверил документы Веры и осторожненько, с некоторой даже неуверенностью, нажал указательным пальцем на маленькую, с первого взгляда незаметную кнопочку, искусно вмон¬тированную в бетонную стену. Минуту спустя охраняемая солда¬том массивная металлическая дверь обиженно заскрипела и тяже¬ловато, с ленцой, приоткрылась.
       – Товарищ капитан, она к первому секретарю! Документы в по¬рядке! – подтянувшись, отрапортовал часовой.
       – Дымов! Начальник особого отдела! – щеголевато щёлкнул ка¬блуками хромовых, до зеркального блеска начищенных сапог, высокий, статный офицер, появившийся на пороге и, пропуская Веру вперед, зычно гаркнул:
       – Гусев, чёрт тебя побери! К тебе такое пополнение!..
       Из глубины подвала тотчас выскочил коренастый, подвижный мужичок в узковатой гимнастёрке и широченных галифе. Он в изу¬млении хлопнул в ладоши и восторженно зачастил:
       – Вот это да! Вот это радость! Первая женщина в нашем холостяцком коллективе!
       – Да ещё какая женщина! Картинка! За такую умереть не жал¬ко! – восклицал рядом с ним Дымов, ероша пальцами обеих рук, как расчёской, рыжеватые, густые волосы.
       – Не паясничай, веди её скорее к печке, – перебил его Гусев. – Разве не видишь, промокла вся.
       Дымов под руку провёл Веру из маленького коридорчика, слу¬жившего прихожей, в соседнюю комнату, достаточно просторную и хорошо освещённую четырьмя керосиновыми лампами. В правом, ближнем к двери углу весело гудела докрасна раскалённая буржуй¬ка, источая во все стороны прозрачные, жаркие волны. В других углах стояли массивные, деревянные столы, забросанные контор¬скими книгами и тетрадями. А между столами торчали громоздкие металлические шкафы. Под средним столом вдруг кто-то заурчал и, секунду спустя, из-под него вынырнула круглая, до синевы выбри¬тая голова.
       – Не пугайтесь, это председатель горисполкома, – сказал Дымов и ещё крепче подхватил Веру под руку.
       Председатель горисполкома тяжеловато приподнялся из-за сто¬ла, не спеша подтянул портупею, степенно умостил в правый кар¬ман гимнастёрки два карандаша – простой и химический, и только после этого длинно поцеловал Вере руку и коротко, склонив голову, представился:
       – Павлюков.
       – Ты зачем корячился под моим столом? – набросился на него Дымов, обескураженный его галантной, буржуазной выходкой.
       – Карандаши искал.
       – Мои воруешь?
       – А то чьи же! Я же без них жить не могу!
       – Точно свои поднял? А ну, покажи.
       – Мои. Они случайно туда закатились.
       – Врёшь! Ты специально их туда подкидываешь, а потом полза¬ешь и вынюхиваешь секреты у начальника особого отдела!
       Вера в недоумении переводила вопросительный взгляд с одного спорщика на другого, ничего не понимая и не зная, как вести себя дальше.
       – Не обращайте внимания, они так развлекаются, – равнодуш¬но сказал Гусев, порылся в выдвижных ящиках единственного фанерного шкафа, стоявшего по левую сторону от двери, достал от¬туда пару новых кирзовых сапог, фланелевые портянки, брюки галифе, и зачем-то кальсоны – и всё это протянул Вере.
       Дымов и Павлюков тотчас прекратили спор и стали много¬значительно кивать на Гусева, скалясь в улыбке и дружелюбно под¬мигивая друг другу, как будто и не грызлись секундой ранее.
       – Бери-бери, не стесняйся, – настаивал Гусев, заметив, что Вера вконец стушевалась от нескромных взглядов спорщиков. – Не мод¬но, конечно, зато надёжно и тепло.
       – Это точно! – поддержал его Павлюков и, не желая более сму¬щать гостью, схватил чайник.   
       А раскрепощённый, весёлый Дымов, что никак не вязалось с его дотошной, зловредной должностью, молча кинулся к бур¬жуйке и стал подкидывать дрова.
       Вера, всё ещё в растерянности, покосилась на шутника Дымова – не продолжает ли он, исподтишка, посмеиваться над ней, и только когда убедилась в обрантом, взяла сапоги и портянки – от остального отказалась, как ни уговаривал Гусев. Переобувшись, она примостилась возле буржуйки на маленькой табуреточке и, обогревая окоченевшие на холоде руки, стала с детским любопытством наблюдать сквозь щели в заслонке за беспорядочно пляшущими язычками пламени и в очередной раз провали¬лась мыслями в июнь сорок первого года...
       – Извиняюсь, забыл поинтересоваться, – вывел её из задумчивости Дымов. – Вы, собственно, на какую должность к нам прибыли?
       – Заведующей сберкассой.
       – Это как раз то, что надо! – живо подключился к разговору Гу¬сев и кинулся к своему сейфу, но тут зазвонил прикреплённый на стене телефон.
       Быстрый в движениях Гусев, первым схватил увесистую, костя¬ную трубку. Хлопнул ею себя по уху и вздёрнул вверх густые, тём¬ные брови, сросшиеся на переносице.
       – Что там ещё? – вяло поинтересовался Павлюков.
       – Двадцать немецких самолётов на нас курс держат.
       – Срочно покинуть подвал! – скомандовал Дымов и пер¬вым выскочил на улицу.
       По пути следования Дымов и часовой стучались в другие подва¬лы, предупреждая людей об опасности. А Гусев и Павлюков закрыли на замки дверь подвала, подхватили Веру под руки и заспешили по¬дальше от руин города – в лес.
       Самолёты сделали над Мосальском круг, но не обнаружив для себя подходящей цели, круто повернули, один за другим, на северо-восток, и только последний сбросил наугад, хулиганства ради, одну бомбу.
       – На Юхнов пошли, – сказал Гусев, высунувшись из-под ветки ясеня.
       – Да кто их знает... – засомневался Павлюков и стал вслух пересчитывать самолёты.
       – Конечно, на Юхнов! Куда же ещё? – загорячился Гусев.
       – Пожалуй, ты прав. Только там ещё есть что бомбить, – согласился, после некоторого раздумия, Павлюков.
       Но Гусев его уже не слышал, он стремительно шагал обратно в город, часто перебирая короткими и прочными, как бетонные столбики, ногами. Встречный, порывистый ветер широко раздувал его объёмные галифе, будто паруса на мачте фрегата. Со стороны казалось, что эти галифе-паруса вот-вот притормозят его ход, а возможно и вовсе остано¬вят, но Гусев, несмотря ни на что, всё частил и частил упругими ногами-столбиками и всё ускорял и ускорял себя и Павлюкова с Верой, кинувшихся вслед за ним.   
       Гусев, Павлюков и Вера были ошеломлены, когда вернулись в город – единственная немецкая бомба разорвалась прямо перед их резиден¬цией и засыпала вход в подвальное помещение землёй, вперемежку с битым кирпичом. Рослый, энергичный Дымов уже был здесь, он активно орудовал лопатой и успевал грамотно командовать сбе¬жавшимися к месту взрыва людьми.
       Через час, благодаря решительным действиям Дымова, все сно¬ва сидели на своих местах, за чаем.
       – Так, говорите, вы финансовый работник? – продолжил ранее начатый разговор Гусев, наливая себе уже третью кружку кипятка.
       – Да, – твёрдо сказала Вера. – Меня назначили заведующей сберкассой, – и показала удостоверение выданное Фрадковым.
       – Ну, что же, тогда держите, – протянул ей Гусев кожаный мешо¬чек. – Здесь гербовая печать. Больше у меня ничего нет. Ни докумен¬тов, ни сотрудников, ни даже подходящего помещения.
       – А как же я буду работать?! – испугалась Вера. – Неужели на улице?
       – Не волнуйтесь, на улице не придётся. Для начала отремонтируете крышу почты и уберётесь внутри – я выделю вам пять человек. А потом приступите к непосредственной работе.
       – И насобирайте по развалинам как можно больше застеклённых портретов, – посоветовал Павлюков.
       – Да-да, – поддержал его Дымов. – Больше нигде не найдёте стёкол для окон.

                * * *
       Бригада из шести женщин, включая Веру, быстро справилась с ремонтом и уборкой здания почты, но долго не удавалось разыскать необходимое количество застеклённых портретов. И всё-таки Вере однажды повезло, она натолкнулась в одном из подвалов на опрят¬ного, очкастого старичка Арсения. Немощный с виду старичок, на самом деле оказался весьма проворным, он помог разыскать несколько больших, аккуратно застеклённых портретов, чудом уцелевших после бесчис¬ленных бомбёжек и артобстрелов города и обмолвился, в ходе поисков, что до войны работал в сберкассе сторожем. В тот же день начальник особого отдела Дымов и Арсений отыскали в овраге – в куче мусора, оставленное после отступления советских войск имущество Мосальской сберкассы: два мешка с деньгами и облигациями, старинные костяные счёты, ордера, кассовые книги и массу других учётно-финансовых документов. Но главной удачей было то, что Арсений пофамильно помнил всех сотрудников сбер¬кассы, которых тут же и разыскали по подвалам города. И всего лишь через неделю после прибытия Веры, Мосальская сберкасса успешно заработала. По всем сельсоветам района тотчас были разосланы объявления, что возобновлён приём вкладов, по которым государство гарантирует начисление процентов и полную их сохранность. В городе об этом регулярно объявляли по радиорупору, установленному на здании почты. Особый упор делался на патриотизм – на то, что эти средства будут направлены в помощь фронту. И люди, пережившие оккупацию, понесли последние, каким-то чудом уцелевшие сбережения, к немалому удивлению сотрудников сберкассы.
       Вера, захваченная интересными, государственно-важными делами, на какое-то время отвлеклась от воспоминаний о тыловой жизни в Новоузенске. Но накануне Первомая её нестерпимо затошнило прямо на партийном собрании, посвящённом Международному дню солидарности трудящихся. К счастью, это произошло в самом конце, когда председательствующий поздравлял соратников с праздником. Вера тотчас убежала на рабочее место и попросила молоденькую сотрудницу Шурочку сделать ей чаю.
       Шурочка с охотой выполнила просьбу и подала Вере вместе с кружкой чая ломтик чёрного хлеба, на котором лежал аппетитный шматочек сала.
       – Не надо, пожалуйста, – отвела Вера руку Шурочки в сторону. – Не надо.
       – Вера Павловна, поешьте хоть немножечко, – стала умолять Шурочка. – Сало такое вкусное! 
       И Вера сдалась, не желая обижать добродушную девушку.
      – Ну, что я говорила?! – неподдельно обрадовалась Шурочка, когда Вера надкусила бутербродик. – Вкусное сало?
       – Ой, мама! – закрыла Вера рот рукой и схватила мусорное ведро.
       – Вера Павловна, что с вами?! – донельзя испугалась Шурочка. – Сало совершенно свежеее, домашнее!
       – Не переживай, ничего страшного, – улыбнулась Вера, пересиливая себя. –  Я, кажется, беременная.
       – А это со всеми беременными так бывает? – поинтересовалась Шурочка, всё ещё в испуге.
       – Со всеми. И с тобой так будет. А ещё ты хочешь спросить, – упредила Вера очередной, наивный вопрос, – когда это я успела?
       – Ага! – честно призналась Шурочка, и густо покраснела.
       – Да я приехала беременной, – улыбнулась Вера и, в удивлении, пожала плечами. – И всего-то один раз.
       – Что один раз? Что?.. – загорелись глаза Шурочки ещё большим, чем прежде, любопытством.
       – Ничего. Это я о своём, – успокоила её Вера, и попросила подать чистый лист бумаги, чтобы написать отцу ребёнка.
       – А где он сейчас? – не унималась жутко любопытная Шурочка. – Воюет?    
       – Под  Сталинградом. Обрадуется, когда узнает про ребёнка.
       – Ещё как обрадуется! А кого он хочет, мальчика, или девочку?
       – Иди, Шурочка. Иди прогуляйся, пока обед не закончился, – выпроводила Вера на улицу словоохотливую сотрудницу и села писать письмо о радостном событии Король¬кову в Новоузенский райком партии Саратовской области, через ко¬торый они договорились переписываться, не зная, куда их занесёт судьба.


                ПОЯСНИТЕЛЬНЫЙ СЛОВАРЬ

*Берданка – охотничье ружьё системы «Бердана». Ранее на вооружении российской (царской) армии были (до 1891 г. и далее, как резервная) виновки системы «Бердана» (Хайрем Бердан американский конструктор-оружейник).
*Буржуйка – металлическая печь для обогрева помещений, для готовки и подогрева пищи. Широко использовалась во время войны.
*Гжатск – ныне г. Гагарин, Смоленской области.
*Империалистическая – так в те годы называли Первую мировую войну.
*Полуторка – грузовой автомобиль грузоподъёмностью 1, 5 тонны.