ТЕНЬ РОДА

1.
Утро сегодняшнего дня не обещало солнца. Оно всегда начиналось с серого, липкого тумана, который обволакивал город, словно вата. Но для меня уныние было не снаружи, а внутри, на кухне, где пахло переваренным кофе и вчерашними обидами.

-Ты опять переставила мои контейнеры на верхней полке, Ева! Ну сколько можно повторять- у каждой вещи в этом доме должно быть свое место!

Голос мамы доносился из кухни- резкий, раздраженный, уставший. Я сидела в своей комнате за ноутбуком, бездумно вглядываясь в открытый вордовский файл. Строчки текста, который я должна была отредактировать к утру для издательства, расплылись  перед глазами.

Мы жили полгода вместе, но я до сих пор чувствовала себя в этой чистой квартире не дочерью, а затянувшейся в гости постоялицей. Меня отдали бабушке сразу после рождения, по старому нашему обычаю. Тогда это казалось естественным- я называла мамой бабушку, а родную мать по имени. Но когда бабушки не стало, я вернулась к матери, но, казалось, мое место в ее жизни уже занято другими привычками. Мы не умели любить друг друга. Мы умели только раздражать.

-Ева, ты меня слышишь?- мама вошла в комнату, вытирая руки полотенцем. - Ты взрослая женщина, работаешь на своей удаленке, целыми днями дома сидишь, а порядка от тебя никакого.

Я медленно закрыла крышку ноутбука. Внутри меня что-то тихо оборвалось. Наверное, это была та самая последняя капля. Нет, не из-за контейнеров, конечно. Из-за того, что в этом городе меня ничего не держало.

-Я уезжаю,- спокойно сказала я, поднимаясь со стула,-обратно, в дом бабушки.

Мама замерла, ее лицо вытянулось от удивления, но она не сделала ни шагу навстречу.

Через два часа я уже сидела в рейсовом автобусе, прижавшись лбом к пыльному стеклу. В моей дорожной сумке лежали ноутбук, вещи и ключи от старого дома на краю степи.

До аула я добралась только к вечеру. Дом встретил меня запахом сушеной полыни и той пронзительной, оглушительной тишиной, от которой в первые минуты закладывает уши. Я наскоро протерла стол, включила чайник, но поработать толком не успела- во всем поселке с глухим щелчком погас свет. Обычное дело для степных районов, где ветра вечно рвут провода.

Я зажгла единственную свечу, и ее слабый огонек тут же вытянул по стене длинную тень от массивного деревянного сундука, стоявшего в углу спальни.

Бабушка всю жизнь держала его под тяжелым замком- мне запрещалось даже подходить к нему. Но теперь, когда я осталась в доме одна, старый замок словно манил меня. Я подошла, вставила ключ, который нашла в коробке с документами, и повернула его. Раздался сухой, тяжелый скрежет. Крышка поднялась, вздохнув вековой пылью. На самом дне, под стопками старых бархатных камзолов, лежала деревянная шкатулка. Внутри только одно кольцо- массивное, потемневшее серебро с крупным, грубо обточенным багровым сердоликом. Я сама не поняла, зачем это сделала. Просто потянулась и надела на палец. Серебро оказалось обжигающе горячим, будто его только что сняли с пальца.

В ту же секунду свеча на полу погасла. Комнату затопила абсолютная, глухая тьма. Воздух мгновенно заледенел, изо рта вырвался пар. Я хотела сбросить кольцо, но пальцы онемели. В ушах нарастал гул, похожий на шелест сухостоя во время степного пожара.

-Дитя. Зачем ты сняла замок. Защиты больше нет.

В темноте передо мной соткались три полупрозрачные фигуры стариков в старинных чапанах. Их лица были размыты туманом, но от них веяло суровой, защищающей силой. Аруахи. Духи моего рода.

-Она спала, пока сила кольца была заперта в сундуке. Теперь ты для нее- как сигнальный костер в ночи,- прошелестел самый старый голос,-Жезтырнак уже открыла глаза. Она спустит своих ищеек. Не выходи за порог дома до рассвета. Кольцо удержит стены, но в степи они разорвут тебя.

Силуэты растаяли. Ледяной воздух сменился привычным теплом комнаты, и я наконец-то смогла вдохнуть, рухнув на колени перед сундуком. Серебряное кольцо сидело на пальце как влитой- серебро словно вросло в мою кожу, а сердолик тускло мерцал багровым огоньком.

Всю оставшуюся ночь я просидела в кровати, с головой уткнувшись в старое одеяло. А за окном, в черной степи, я впервые в жизни отчетливо слышала тихий, голодный шорох невидимых лап, которые рыскали вокруг дома.

2.

Солнце встало над степью огромным, ленивым багровым диском, но тепла оно не принесло. Я проснулась от того, что за окном истошно, на разрыв выли деревенские собаки. Этот вой резал уши, в нем был какой-то дикий, первобытный страх. Я выползла из-под одеяла, посмотрела на руку. Кольцо въелось в палец, сердолик при дневном свете казался просто куском старого, помутневшего стекла. Мне даже показалось, что голос Аруахов, шорох лап за стеной были просто ночным кошмаром, из-за усталости, из-за ссоры с мамой.
Но стоило выйти к колодцу за водой, как все иллюзии рассыпались. По улице бежали люди- женщины плакали, на ходу повязывая платки, мужчины с почерневшими лицами спешили в сторону пастбища. На встречу мне шла соседка, тетя Роза, с полным ведром воды, плескавшейся на пыльную землю, ее губы дрожали, обнажая ряд пожелтевших зубов.
-Беда какая!- запричитала она, хватая меня за плечи.- за одну ночь у Марата, у Кайрата, на общем выгоне весь скот слег! Коровы, лошади- все мертвые лежат!

-Их волки задрали?-внутри у меня все похолодело.

-Нет.- тетя Роза испуганно оглянулась на степь и перешла на шепот.- ни капли крови. Ни одной раны. Говорят, они упали на землю с открытыми ртами, будто от страха сердца остановились. Старики говорят, что это Жезтырнак вернулась. К остановке все идут, собрание там будет.

Ближе к полудню у остановки собрался весь аул. Старики перекрикивались друг друга, требуя зарезать барана в качестве подношения духам, председатель администрации безуспешно пытался всех перекричать.

Вдруг гул голосов притих, по разбитой проселочной дороге, поднимая клубы пыли, проехала машина. Она остановилась рядом с председателем. Дверца открылась, из машины вышел молодой парень. Высокий, статный, двигающийся с военной выправкой. Его белоснежная фарфоровая кожа резко контрастировала с каштановыми волосами. Из под густых бровей его темные глаза осматривали паникующую толпу с холодной сдержанностью. В его взгляде сквозила порода и строгое воспитание. Он выглядел уставшим, темные тени легли под его большими глазами, как будто он, как и я, этой ночью не спал. Будто он тоже бежал от чего-то сюда, в эту забытую степь.

- Это из области следователь,- кто-то шепнул позади меня, - Алан Русланович. Характер кремень, интеллигент, из очень строгой семьи. Ему всего 25, но спуску никому не даст.- в селе как обычно уже все всё знали.

Он быстрым шагом подошел к председателю, вновь окинул всех беглым взглядом, поднял руку, призывая к тишине. Его взгляд заставил всех замолчать.

-Здравствуйте.- начал он вежливо и спокойно, но в голосе звучал металл. - я понимаю ваше горе, потеря скота- это огромный удар для села. Но я прошу- прекратить панику и мистику. 21 век, никаких чудовищ не существует, оперативная группа уже работает на пастбище. Скорее всего, мы имеем дело либо с умышленным отравлением корма, либо с опасной инфекцией. Пожалуйста, разойдитесь по домам и не мешайте следствию!

Старики недовольно загудели, но спорить со следователем не стали. Я продолжала стоять в стороне, глядя на уверенный профиль Алана. В этот момент кольцо запульсировало, посылая короткие сигналы. В эту же секунду следователь, словно почувствовав мой взгляд, посмотрел на меня, слегка нахмурив брови.
Наши взгляды пересеклись всего на пару секунд, затем он снова отвернулся. Этот городской интеллигент приехал искать обычных преступников, но он ещё не знает, что его инструкции абсолютно бессильны против того, что затаилось в степи.

Ближе к вечеру степной ветер усилился, завывая в печной трубе и бросая в окна ветки полыни. Я сидела за кухонным столом, пытаясь сосредоточиться на редактировании статьи, но мысли были далеко. Правая рука ощущалась тяжелой и чужой, кольцо пульсировало в такт моему сердцу. Глухой стук в дверь заставил меня вздрогнуть. Я накинула шаль и бросилась к двери. На пороге стоял Алан Русланович, вблизи его лицо уставшим и изможденным. Он слегка почесал нос с горбинкой.

-Добрый вечер, извините за беспокойство,- произнес он своим глубоким, бархатным голосом, слегка наклонив голову.- Вы- Ева, внучка Зухры-апа, председатель сказал, что теперь вы- хозяйка дома.

-Добрый, да,- я сжала крепче шаль, пытаясь скрыть страх, подступавший к горлу, - чем могу помочь?

-Я провожу опрос местных жителей по поводу падежа скота. - следователь достал из планшета блокнот и ручку. Каждое его движение было точным и спокойным, лишенный деревенской суеты. - Ваша бабушка была известной травницей. В селе говорят, она знала рецепты сильнодействующих сборов. Можем пройти внутрь, очень ветрено на улице.
Я отступила, пропуская его в дом. Его взгляд профессионала моментально зацепился за детали- открытый ноутбук на столе, стопка распечатанных статей с моими редакторскими правками ручкой.

-Отрезанность от мира, тишина и рукописи,- тихо, почти про себя заметил Алан, на его лице появилась едва заметная улыбка.- необычный выбор места для городской девушки. Вы- редактор?

-Да, работаю удаленно. - ответила я, проходя к плите.- Чай будете? У нас принято встречать гостей с чаем, особенно тех, кто приехал помогать.

-От чая не откажусь, спасибо.- он сел на скрипучий стул, положил блокнот на стол. - Ева, скажите, после смерти бабушки в доме остались какие-то запасы? Травы, возможно, химикаты для обработки шкур? Версия с инфекцией пока не подтверждается. Ветеринары склоняются к редкому токсину.


Я сыпала печенье в вазу, спиной чувствуя его пронзительный взгляд. Кольцо на моем пальце резко обдало меня ледяной искрой. В голове отчетливо звучали голоса предков- он ищет не там.

-У бабушки никогда не было яда. Она лечила, не травила.- я повернулась и поставила пиалу с горячим чаем перед ним. - То, что случилось на пастбище, это не токсин.

 Алан аккуратно взял пиалу длинными пальцами пианиста и сделал глоток.

-Вы тоже хотите рассказать мне местную легенду о женщине с медными когтями? - в его голосе не было издевки или грубости, только взрослая усталость человека, привыкшего верить фактам, а не сказкам. - Поверьте, я уважаю культуру этого края, но у каждого преступления есть мотив, исполнитель и орудие. Мистика- всего лишь способ людей объяснить то, чего они не понимают.

-А если вы столкнетесь с тем, что не сможет объяснить ваша наука,- я села напротив него, подперев подбородок руками.

-За мою практику в городе я видел много страшного, Ева. Но за каждым «чудом» стоял человек с конкретным умыслом. И здесь я найду того, кто это сделал.

Он замолчал, продолжая смотреть на меня. В этой душной кухне, под завывание степного ветра, между нами возрастало напряжение. Он видел во мне образованную девушку, которая почему-то верит в сказки и прячется в глуши. А я видела в нем честного человека, который обречен на гибель, если не снимет свои шоры.


3.

Ночь опустилась на село мгновенно, словно кто-то задул свечу над степью. Ветер за окном притих, от этого тишина за окном стала зловещей. Кольцо на пальце больше не жгло, духи молчали, но это пугало меня сильнее, словно затишье перед бурей.
Вдруг с улицы донесся приглушенный звук, скрип тормозов и негромкий хлопок автомобильной двери. Я осторожно подошла к окну, возле калитки стояла знакомая машина и в свете фар заметила высокую фигуру. Он выставил ночной патруль прямо возле моего дома. Наверно, моя удаленка и нежелание говорить о прошлом показались дотошному следователю слишком подозрительными.
Глупец. Ты караулишь не того преступника. Прошел час. Комната погрузилась в липкую темноту. Я уже засыпала, как вдруг кольцо резко начало пульсировать, сжимая в тиски мой палец. Сердолик вспыхнул ярким багровым огнем.
Они пришли. Я бросилась к окну. Алан стоял возле машины, затягиваясь сигаретой. Он ничего не замечал. Но я видела. Из темноты степи, прямо из густого тумана к нему медленно выползали длинные тени, они двигались словно пролитые чернила.
Ищейки- прошептало мне кольцо- гончие Жезтырнак. У них не было лиц, только гладкие обтянутые черепа и длинные когтистые лапы. Они вели носами по воздуху, вынюхивая следы моей магии, но Алан стоял прямо на их пути.
«Уходи. Ну же, обернись»- взмолила я, царапая ногтями подоконник.

Один из ищеек вырос прямо за спиной следователя. Он резко обернулся, фонарь уперся в жуткую тварь. Его сигарета рассыпалась мелкими искрами на землю. Секундный шок резко сменился профессиональным рефлексом- Алан выхватил пистолет из кобуры и выстрелил в упор. Грохот выстрелов разорвал тишину села, но пули просто прошли сквозь черную тень. Ищейка даже не шелохнулась, издала глухой рык, от которого задрожали стекла, и  вскинула когтистую лапу, готовясь разорвать Алана. Если не вмешаюсь- его убьют, забыв про запрет Аруахов не выходить из дома, вылетаю на крыльцо.
-Назад!- закричала я, выбегая прямо в ночную холодную сырость. Существо уже заносило лапу над Аланом, он пытался сделать шаг назад, но его ноги словно приросли к земле. 

Существо резко повернуло ко мне свой гладкий, обтянутый кожей череп без глаз. Воздух между нами задрожал, пахнуло могильным холодом и старой, застоявшейся кровью. В эту секунду кольцо на моем пальце не просто запульсировало — оно обожгло кожу так, точно я схватилась за раскаленный кабель. Из сердолика вырвался короткий, яростный луч багрового света. Не киношная лазерная вспышка, а тяжелый, густой отблеск, похожий на свет далекого пожара.Ищейка глухо, обиженно взвыла. Этот звук не был похож на рык зверя — так кричит металл, когда его режут ржавой пилой. Тень качнулась, её когтистые лапы мазнули по капоту машины, оставив на металле глубокие, до самого железа, борозды, и она стремительно, как пролитая ртуть, скользнула обратно в туман степи. За ней потянулись и остальные тени.Наступила тишина.

Алан медленно, словно сломанная кукла, опустился на одно колено, опираясь рукой о крыло автомобиля. Пистолет все еще был зажат в его пальцах, но ствол смотрел в землю. Его идеальная прическа растрепалась, на лоб налипла прядь темных волос, а лицо стало землисто-серым. Интеллигентный, уверенный в себе следователь исчез. Перед лицом того, что нельзя объяснить уголовным кодексом, он был просто испуганным 25-летним парнем.Я подошла ближе. Меня саму трясло так, что зубы стучали, а обожженный кольцом палец нещадно ныл.

— Живой? — хрипло спросила я, останавливаясь в паре шагов.Алан не ответил сразу. Он медленно поднял голову. В его глазах — умных, глубоких, карих — сейчас плескался первобытный, дикий хаос. Он посмотрел на разорванный когтями капот своей служебной машины, потом на свои дрожащие руки, и наконец — на меня. На девчонку в растянутой домашней кофте, которая только что отогнала кошмар. Его мужское эго, его
 гордость и его железная следовательская логика прямо сейчас превращались в пепел.Он попытался встать, пошатнулся, но упрямо выпрямился. Спрятал пистолет в кобуру — этот жест выглядел механическим, просто чтобы занять руки.

— Что это за хрень сейчас была? — его голос сорвался на сип, но он тут же взял себя в руки, и в нем проступила злая, защитная строгость. — Не смей говорить мне про галлюцинации, Ева. Я стрелял. Пули прошли насквозь. Что ты сделала? Что у тебя с рукой?

— Это ищейки, Алан, — я спрятала горящую руку в карман. — Они пришли за мной. А ты просто удачно встал у них на пути. Если бы я не вышла, твой патруль закончился бы в местном морге.

Он нервно затянулся сигаретой, которую выудил из пачки пальцами, которые все еще не слушались. Огонек бешено заплясал в темноте. Алан прошелся взад-вперед по гравию, пытаясь собрать расколотый мир воедино.

— Ладно, — наконец процедил он, остановившись так близко, что я почувствовала запах его дорогого одеколона, смешанный с едким табачным дымом и запахом страха.— Допустим, я сошел с ума. Допустим, монстры из сказок существуют. Нам-то что делать? У тебя есть план, ведьма?

— Не называй меня так, — отрезала я. Моя мать всю жизнь пыталась навесить на меня ярлыки, и терпеть это от чужого мужчины я не собиралась.

Алан промолчал. Он нервно швырнул окурок на землю, решительно затушил его носком туфли и устало взъерошил волосы. Этот рваный жест выдал его с головой: парень судорожно пытался собрать расколотый мир воедино. Он стоял посреди моего двора, растерянный, несмотря на свой строгий вид, и упрямо смотрел на темную степь за калиткой.
Я посмотрела на его бледное лицо, на то, как подрагивают его пальцы, и поняла, что оставлять его на улице в таком состоянии просто нельзя. Да и мне самой до смерти не хотелось оставаться одной.
— Пошли в дом, — тихо сказала я, поворачиваясь к крыльцу. — На улице мы точно ничего не решим. Да и они… могут вернуться.
Алан коротко кивнул и молча пошел за мной. Мы переступили порог, и я захлопнула тяжёлую деревянную дверь, отрезая нас от сырой степной ночи. Массивный засов со скрипом встал на место. Внутри дома сразу навалилась звенящая, густая тишина. Но теперь, когда кольцо на моем пальце проснулось, это место больше не казалось просто старым жильем бабушки. Саманные стены словно глухо вздыхали под порывами ветра, а половицы в коридоре тихо поскрипывали, как будто дом прислушивался к нам. Он дышал вместе с нами.
За тонкими ставнями то и дело проносился странный, свистящий звук — ищейки Жезтырнак рыскали где-то на окраине поселка. Кольцо на пальце ровно, предупреждающе грелось.
— Разувайся здесь, — я указала на старый коврик у порога. — Куртку можешь повесить на вешалку.
Алан послушно стянул свою тяжелую кожаную куртку и остался в простом сером джемпере с закатанными рукавами. Весь его строгий следовательский лоск сошел, осталась только сильная, изматывающая усталость. Он казался огромным в этой маленькой прихожей.
Мы прошли в небольшую гостиную. Под потолком сиротливо покачивалась старая лампочка — она судорожно моргала, трещала от напряжения, пока наконец окончательно не перегорела со слабым щелчком. Комната погрузилась в темноту.
— Отлично, — негромко проворчал Алан. — Местные электросети в своем репертуаре.
— Это не сети, Алан, — я пошарила рукой по комоду, нащупала коробку со спичками и зажгла две толстые восковые свечи, которые бабушка всегда держала на случай ураганов. Мягкий, дрожащий янтарный свет выхватил из темноты круглый стол, накрытый старой скатертью. — Садись за стол. Я сейчас кофе сварю.
Я ушла на кухню, нашла старую турку и сварила кофе — густой, черный и по-настоящему горький. Нам обоим нужно было продержаться до рассвета. Когда я вернулась, Алан уже сидел на стуле. Его пистолет лежал рядом, на краю скатерти, но он на него даже не смотрел. Он устало тер ладонями лицо.
— Держи. Он без сахара, — я поставила перед ним дымящуюся кружку и села напротив.
— Самое то, — Алан обхватил кружку крупными пальцами, жадно вдыхая пар. Сделал глоток, зажмурился и тихо выдохнул: — Думал, меня сегодня уже ничего не вернет в реальность. Спасибо, Ева.
Мы начали перебирать старые бумаги, которые я достала из бабушкиного шкафа. Это не были древние фолианты — обычные пожелтевшие общие тетради в клеточку, исписанные бисерным почерком, и пачки старых писем, перевязанные простой бечевкой. Между нами все еще оставалась неловкость двух людей, которые знают друг друга всего второй день, но этот горький кофе и общая тайна медленно плавили лед. Мы понемногу открывались друг другу, без лишнего пафоса, просто делясь тем, от чего бежали.
— Твоя бабушка была непростой женщиной, — негромко сказал Алан, бережно переворачивая хрупкую страницу с записями 1974 года. — Тут её заметки… Она пишет, что сорок лет назад в селе точно так же вымер весь скот. И следователь, который приехал из района, бесследно исчез. Она была уверена, что его утащила Жезтырнак.

Она защищала это место, как могла, — тихо ответила я, глядя на пламя свечи. — А я сбежала сюда от матери. Думала, спрячусь в тишине от её вечных упреков и идеального порядка. У мамы всё всегда на своих местах, а мне в этой идеальной квартире места не было. Каждая мелочь — повод сказать, какая я непутевая. А здесь… здесь я чувствую себя дома, пусть даже вокруг творится этот кошмар.
Алан внимательно слушал, не перебивая. Он забавно поморщил нос, когда сделал очередной глоток — мой кофе действительно получился зверски горьким, — но кружку из рук не выпустил. На его лбу прорезалась глубокая складка, когда он о чем-то задумался, разглядывая узор на старой бабушкиной скатерти.
— Порядок — штука относительная, — негромко произнес он, и в его голосе впервые проступила какая-то простая, человеческая хрипотца. Он перевел на меня взгляд, чуть прищурившись в полумраке. — Меня отец тоже всю жизнь по линейке ровнял. Полковник в отставке. Там шаг влево, шаг вправо — расстрел. Думаю, я потому в следователи и пошел, чтобы доказать ему, что могу быть еще жестче. Так что я тебя понимаю.
Он потянулся к пачке сигарет, лежащей на столе, но вовремя спохватился, бросив быстрый взгляд на меня. Тихо хмыкнул, убирая пачку обратно в карман джемпера. Этот его жест — вежливый, непривычный для сурового опера — заставил меня улыбнуться.
Мы снова углубились в тетради. Время текло незаметно, свечи оплавлялись, роняя тяжелые восковые капли на блюдце. Алан сидел совсем близко. Каждый раз, когда мы одновременно тянулись к какому-нибудь пожелтевшему листку, его широкое плечо задевало мое. Это получалось как бы случайно, но я видела по его лицу, что он не спешит отстраняться. Один раз его длинные, сильные пальцы накрыли мою ладонь, когда мы пытались придержать скручивающийся край плотной бумаги. Алан не убрал руку сразу. Он замер на секунду, его большой палец едва заметно, словно невзначай, мазнул по тыльной стороне моей кисти. По коже пробежали мурашки.
Я подняла голову. Он смотрел прямо на меня, чуть наклонив голову набок. Его губы тронула едва заметная, ироничная ухмылка — он явно заметил, как я смутилась, и эта мимолетная игра в кошки-мышки между нами заиграла новыми красками. Мы знали друг друга всего второй день, стена недоверия все еще стояла, но сквозь неё уже пробивался живой, опасный интерес.
— Ну что, Охотница, — тихо, с легкой подколкой в голосе нарушил он тишину, кивая на записи. — Твоя бабушка тут оставила целую головоломку. Посмотри на этот абзац за семьдесят четвертый год.
Я придвинулась ближе, почти касаясь его щеки своими волосами, и вчиталась в бисерные строчки. Бабушка писала, что топор Охотницы — единственное, чего боится Жезтырнак — спрятан на запечатанной земле. На полях тетради был нарисован корявый план пастбищ, уходящий глубоко в степь, и жирный крест стоял у старого деревянного мостика через высохший ручей.
— Похоже, у нас есть маршрут, — Алан откинулся на спинку стула, потер уставшие глаза ладонями и посмотрел на окно. За ставнями уже медленно, неохотно брезжил серый утренний рассвет. — Кофе кончился, ночь тоже. Пару часов подремлем — и выдвигаемся. Ложись в комнате, Ева. А я побуду здесь, на диване. Пистолет под рукой, так что спи спокойно.

Утро наступило незаметно. Небо за окном окрасилось в холодный, бледный стальной цвет, и первые лучи солнца несмело пробились сквозь щели в ставнях. Две свечи на столе давно превратились в бесформенные лепешки застывшего воска.
Алан поднялся с дивана ровно в семь. Несмотря на то что он поспал всего пару часов, выглядел он на удивление собранным. Он стоял у зеркала в коридоре, поправляя воротник серого джемпера, и упрямо хмурился, разглядывая синяки под глазами. В его движениях снова появился тот самый строгий, деловой оперской ритм.
— Подъем, Охотница, — негромко бросил он, заметив мое отражение в зеркале. На его губах проскользнула едва заметная, утренняя ухмылка. — Солнце встало. Пора двигаться, пока твои ночные приятели прячутся от света.
Мы вышли во двор. Свежий, бодрящий степной воздух мгновенно выветрил из головы остатки сна. На траве блестела густая роса. «Пассат» Алана стоял у калитки, покрытый тонким слоем утреннего тумана. Алан подошел к машине, открыл капот, что-то проверил с самым серьезным и важным видом, смешно поджав губы, а потом захлопнул его и повернулся ко мне.
— Двигатель в норме, бензина хватит, — сказал он, открывая передо мной пассажирскую дверь. — Но перед тем как уехать в глубь степи, нам нужно заскочить в районный архив. Мне нужно забрать карту старых пастбищ семидесятых годов. Координаты в тетради твоей бабушки слишком размыты, мне нужна точная привязка к местности.
— Думаешь, нас туда пустят в такую рань? — я села на мягкое сиденье. В салоне пахло его одеколоном и старой кожей.
— Со мной пустят, — Алан обошел машину, сел за руль и уверенно повернул ключ в замке зажигания. Машина мягко заурчала.
До районного отдела мы доехали минут за двадцать. Поселок только просыпался, редкие прохожие провожали чужую городскую машину долгими взглядами. Здание архива встретило нас прохладой, запахом старой бумаги и глухим эхом от наших шагов в пустом коридоре.
Алан уверенно шёл впереди. Он подошел к массивной железной двери секретного сектора и уже потянулся к ручке, как вдруг из-за угла стеллажа послышался резкий, сухой стук каблуков. Из полумрака вышла Алия — местный эксперт-документовед.
Она была в безупречно выглаженной строгой блузке, её темные волосы были собраны в идеальный, волосок к волоску, пучок, но лицо исказила гримаса недовольства. Алия уже давно и безнадежно была влюблена в перспективного следователя из города, и моё появление рядом с ним её явно взбесило. Она смерила меня таким хищным, ревнивым взглядом, что мне захотелось поправить куртку.
— Алан? — её голос прозвучал как выстрел в тишине архива. Она сложила руки на груди, демонстративно игнорируя меня. — Что здесь происходит? Сюда запрещен вход гражданским. Это режимный объект. Если руководство узнает, что ты водишь сюда посторонних, у тебя будут огромные проблемы. И у неё тоже.
Алан даже не моргнул. Его лицо мгновенно стало каменным, следовательским. Он сделал полшага вперед, слегка заслоняя меня своей широкой спиной, и я почувствовала, как от него так и веет спокойной, мужской силой.
— Гражданская, как ты выразилась, Алия — ключевой консультант по делу, — чеканя каждое слово, отрезал Алан. Он чуть прищурился, и в его глазах блеснул тот самый металл, который я видела ночью. — Её семья живет здесь поколениями. Я беру на себя всю ответственность. Займись, пожалуйста, своими прямыми обязанностями и выдай мне план-схему земельных угодий за 1974 год. Срочно.
Алия вспыхнула. Её идеальная укладка словно задрожала от злости. Она перевела полный ненависти взгляд с Алана на меня, шумно выдохнула через нос и, резко развернувшись на каблуках, пошла к сейфу, напоследок с грохотом рванув металлический ящик.
Алан обернулся ко мне. Его строгий вид на секунду смягчился, он едва заметно подмигнул мне и одними губами произнес: «Не обращай внимания».

Машина шла мягко, шурша шинами по накатанной грунтовке, уводящей всё глубже в бескрайнюю полынную степь. Алан вел машину левой рукой, расслабленно положив локоть на оконную раму. Его профиль казался высеченным из камня, но на лбу снова прорезалась та самая складка, когда он о чем-то напряженно думал.
Я откинула солнцезащитный козырек и посмотрела на себя в небольшое зеркальце. На меня взглянула девчонка, которая за эти двое суток будто повзрослела на несколько лет. Длинные тёмные волосы я ещё дома туго заплела в две аккуратные косы, чтобы они не лезли в глаза. На мне были удобные темные брюки, любимый мягкий свитер и чистая, опрятная джинсовая куртка. Никакого глянца, но в глубине моих серых глаз появилось что-то новое — упрямый, жесткий огонек, который оставила проснувшаяся магия.
Я опустила козырек обратно. Алан то и дело поглядывал на меня, словно невзначай проверяя, на месте ли я. Его правая рука, лежащая на рычаге передач, пару раз как бы случайно соскальзывала, слегка задевая мое колено. От этого мимолетного, легкого тепла по коже пробегала волна мурашек, но Алан тут же возвращал руку на руль, забавно морща нос и делая вид, что полностью сосредоточен на дороге. Он явно пытался держать дистанцию, но его тянуло ко мне, и это скрытое мужское напряжение ощущалось в салоне физически.
Машина плавно выехала из-за очередного холма, и в этот момент прямо перед нами разыгрался настоящий кошмар.
— Твою мать, это еще что?! — рявкнул Алан, резко ударив по тормозам.
Прямо через дорогу, в паре десятков метров от капота «Пассата», тяжело и размашисто бежало существо. Это была крупная, уродливая рыжая собака с клочковатой, грязной шерстью, но её передние лапы были пугающе похожи на костлявые человеческие руки. В этих когтях, пачкая дорожную пыль, тварь сжимала багровое, еще теплое человеческое легкое. Животное задыхался, хрипело и со всех ног мчалось вниз, к подножию старого деревянного моста, где на дне русла оставалась грязная лужа воды.
— Не дай ей добежать до воды! — закричала я, срывая голос, интуитивно понимая, что происходит что-то страшное.

Кольцо на моем пальце не просто нагрелось — оно обожгло кожу чистым, яростным теплом предков. Я бросилась наперерез существу, преграждая путь к ручью.
Я наотмашь ударила её рукой, на которой горело кольцо. Тварь с глухим воем рухнула на колени прямо у моих ног. Вспышка магии отбросила чудовище назад, и окровавленное легкое выскользнуло из её лап. Но стоило органу коснуться сухой травы, как произошло невероятное: оно окуталось мягким серебристым туманом и в один миг просто растаяло в воздухе, возвращаясь назад, в тело спасенной роженицы.
Рыжая тварь, поняв, что добыча навсегда утеряна, издала дикий, полный нечеловеческой злобы и разочарования вой. Звук перерос в оглушительный свист, и в следующую секунду демоница просто растворилась в прибрежных зарослях камыша, оставив после себя лишь запах паленой шерсти.
Алан подбежал ко мне, тяжело дыша. На его лбу блестели капли пота, а в глазах горел дикий адреналиновый азарт бойца. Он быстро осмотрел меня, убеждаясь, что я цела, и его пальцы на секунду крепко, горячо сжали мое запястье.
— Живая? — хрипло спросил он. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Алан перевел ошарашенный взгляд на пустое место на траве, где только что лежало легкое, и с силой потер лицо ладонью. — Ева… Какого черта это сейчас было? Что это за мутант? И куда делось… ну, то, что оно тащило? Оно же просто испарилось!

— Это Албасты, — тихо сказала я, пытаясь унять дрожь в коленях. — Старинный степной демон. Бабушка рассказывала, что она крадет легкие у рожениц в ауле, у которых от боли мутится разум. Если бы она добежала до воды под мостом и утопила его — женщина бы умерла. А раз мы её перехватили, орган вернулся назад, в тело матери. Прямо сейчас какая-то женщина в селе сделала свой первый нормальный вдох.

Алан долго молчал, переваривая услышанное. Он забавно сморщил нос, глядя на прибрежные камыши, словно пытался подогнать случившееся под свои милицейские инструкции, но в итоге просто шумно выдохнул.
— Сумасшедший дом… — негромко произнес он, убирая пистолет в кобуру. — Ладно, запишем это в рапорт как «аномальное степное явление».

Ладно, у нас на карте этот мост — главная точка. За ним на холме стоит заброшенный дом. Идем туда.
Мы оставили машину у дороги и поднялись к старой, заброшенной саманной мазанке последнего Охотника, которая была занесена песчаными барханами почти по самые окна. Алан уперся плечом в потрескавшуюся деревянную дверь, и с тяжелым скрипом она поддалась.
Внутри было прохладно, темно и тихо, пахло вековой пылью, сухой глиной и забвением. Луч фонарика в руке Алана разрезал эту темноту, высвечивая старые вещи. Я устало опустилась на потрескавшийся деревянный сундук в углу, пытась унять дрожь в ногах.
Алан молча ходил по комнате, осматривая углы. И вдруг его фонарь замер, высветив за шкафом большой, покрытый толстым слоем пыли предмет. Старый, громоздкий баян с перламутровыми кнопками.
Я ждала, что он пройдет мимо, но строгий, закрытый следователь Алан вдруг замер. В его глазах вспыхнул такой яростный, мальчишеский огонь, какого я в жизни у него не видела. Он бережно, почти благоговейно поднял тяжелый инструмент, сдул пыль и накинул потертые кожаные ремни на свои широкие плечи. Сел прямо напротив меня на старый стул. Лощеный мент из города и баян посреди песчаной мазанки — это выглядело абсолютно абсурдно. До той секунды, пока его длинные пальцы не легли на кнопки.
Алан закрыл глаза. Нажал. Меха раздались с тихим вздохом, а затем воздух внутри мазанки буквально взорвался.
Это была не просто музыка. Это была какая-то дикая, надрывная мелодия, переплетенная с горькой, глубокой меланхолией. Звуки летели из-под его пальцев так бешено, словно он всю жизнь молчал и теперь наконец-то кричал о том, что у него накопилось. Инструмент хрипел, плакал и стонал. У меня перехватило дыхание, по коже побежали мурашки. Я сидела, не в силах отвести от него взгляд. В полумраке заброшенного дома он казался невероятно красивым, сильным и… чертовски живым. Вся его напускная холодность растаяла в этих звуках.
Музыка оборвалась на высокой, болезненной ноте. Эхо еще долго билось о саманные стены. Алан открыл глаза, тяжело дыша и глядя прямо на меня. Между нами словно натянулась невидимая, тугая струна притяжения, и я впервые поняла, что за этой строгой формой скрывается огромная, раненая душа…

Эхо последней ноты затихло, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину. Алан медленно опустил руки. Его грудь высоко вздымалась, он дышал тяжело, словно только что пробежал ту самую дистанцию за Албасты. На лбу поблескивали мелкие капли пота.
Он бережно снял кожаные ремни со своих широких плеч и аккуратно, стараясь не шуметь, поставил баян на пол у своих ног. На его губах проскользнула короткая, кривая и немного смущенная ухмылка. Он поправил рукава своего серого джемпера, снова пытаясь вернуть себе прежний, строгий и закрытый вид следователя. Но его уши слегка покраснели, выдавая волнение.
— Ого… — я тихо выдохнула, чувствуя, как по спине все еще бегают мурашки. — Не знала, что в академии МВД учат так выворачивать душу, товарищ следователь.
Алан поднял на меня взгляд. Его карие глаза в полумраке мазанки казались совсем темными, и в них больше не было той привычной циничной брони.
— Не учат, — тихо ответил он, и его голос прозвучал на удивление мягко. Он сцепил пальцы в замок, разглядывая свои ладони. — В детстве сосед научил. Старый одинокий дядька, он у нас в Махачкале в музыкальном училище преподавал. Я к нему тайно бегал, бредил инструментом. Думал, вырасту — на сцену пойду.
— А почему не пошёл? — я подалась чуть вперед, уперевшись ладонями в край старого сундука. Косы перекинулись через плечи.
Алан горько, безрадостно хмыкнул. На его скулах снова заходили привычные желваки, а складка между бровей стала глубже.
— Мой отец — полковник в отставке. Мужик со стальными нервами и полным отсутствием воображения. Когда он узнал, то просто разбил мой первый баян прямо у меня на глазах. Сказал, что музыка — это бабство и сопли, не мужское занятие. Сказал, что служба быстро выбьет из меня всю эту дурь.
Он замолчал, посмотрев на меня в упор. Между нами в этой тишине заброшенного дома натянулась такая тугая струна, что казалось, её можно потрогать руками. Он сидел всего в паре шагов, от него шло осязаемое мужское тепло, и мне дико, до боли захотелось протянуть руку и просто коснуться его плеча в знак поддержки. Но я сдержалась, крепче сжав пальцы.
— Ну и… как видишь, выбил, — Алан снова попытался ухмыльнуться, но ухмылка вышла вымученной.
— Ничего он не выбил, Алан, — тихо, но очень твердо сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Тот, у кого выбили душу, так не играет.
Алан замер. Он долго, молча смотрел на меня, словно взвешивая мои слова, а потом медленно поднялся со стула. Его фигура в полумраке мазанки казалась огромной и надежной. Он сделал шаг ко мне, наклонился и поднял с пола пожелтевшую карту, которую мы выронили, когда вошли. Его пальцы на секунду случайно мазнули по моей руке — теплое, короткое касание, от которого сердце пропустило удар. Он не отпрянул, но быстро вернул официальный тон, хотя взгляд оставался непривычно глубоким.
— Ладно, отставить лирику, Охотница, — негромко произнес он, разворачивая бумагу прямо на крышке сундука рядом со мной. — Баян подождет.

Нам нужно понять, где здесь...
Он осекся, закашлявшись от поднявшейся пыли. В горле после горького кофе и степного бега невыносимо пересохло.
— Я сейчас, — я поднялась, оправляя джинсовую куртку. — В машине на заднем сиденье осталась бутылка минералки. Сбегаю принесу, а то дышать нечем.
— Давай быстро. И из оврага не высовывайся, — строго бросил Алан, уже хмуро вчитываясь в карту.
Я вышла на улицу. Солнце пекло вовсю, заливая холм ярким светом. Я спустилась к «Пассату», забрала воду и пошла обратно. Весь поход занял от силы пару минут. Но стоило мне переступить порог мазанки, как бутылка чуть не выскочила у меня из рук.
Воздух внутри дома изменился. Пропал запах пыли — вместо него комнату до самого потолка заполнил приторно-сладкий, удушливый аромат цветущего аконита и дикого меда. В ушах глухо зашумело. А посреди комнаты, прямо перед Аланом, стояла девушка.
Она соткалась будто из самого полумрака. На ней было легкое, полупрозрачное платье, а длинные смоляные волосы двигались сами по себе, словно щупальца под водой. Её кожа имела бледный, зеленоватый отлив, а лицо было идеальным, но этой застывшей, мертвенной красотой. Пери. Древний степной дух-соблазнитель.
Тварь стояла вплотную к Алану. Её тонкие костлявые пальцы с неестественно длинными ногтями гладили его по лицу, а губы шептали что-то прямо ему в ухо. Алан замер, как вкопанный. Его карие глаза были абсолютно пустыми, зрачки расширились, поглотив радужку. Строгий следователь, мужчина со стальным стержнем, сейчас стоял перед ней как безвольная кукла. Пери подчиняла его разум, выпивая волю.
В эту секунду внутри меня словно плотину прорвало. Это не был просто страх перед нечистью. Меня обожгло дикое, яростное, совершенно новое чувство — темная, первобытная ревность. Видеть, как эта болотная тварь касается его, как он подчиняется её шепоту, было невыносимо. Кровь Охотницы в моих венах закипела.
Я не успела подумать. Сама магия внутри меня среагировала на эти эмоции. Я резко вскинула правую руку с кольцом вперед, и от ладони сорвалась мощная, невидимая ударная волна. Воздух со свистом рассекло. Сила была такой, что Пери с диким хриплым визгом отлетело назад, врезавшись в старый шкаф.
Но дух сориентировался мгновенно. Почуяв во мне угрозу, Пери хищно оскалила острые зубы. Она юркнула за спину Алана, обхватила его руками сзади и зашептала ему в затылок, направляя его тело:
— Защити меня… убей её… она хочет причинить мне боль… стреляй!
Алан механически, как лунатик, повернулся ко мне. Его лицо было бледным, застывшим, а строгий, ледяной взгляд смотрел на меня как на чужую, опасную цель. Он медленно, плавно поднял руку с пистолетом, направляя ствол мне прямо в грудь. Щелкнул предохранитель.
У меня перехватило дыхание. Я стояла неподвижно, глядя в дуло его оружия, и кольцо на моем пальце пульсировало как бешеное. «Неужели это всё? Неужели она забрала его?» — пронеслось в голове.
Алан зловеще шагнул ко мне. Но я видела, как на его шее яростно бьется вена. В глубине его пустых зрачков шла страшная, невидимая борьба — человеческий разум и мужская воля отчаянно цеплялись за реальность, ломая чужие чары.
В самый последний момент, когда до выстрела оставалась доля секунды, Алан  резко, всем корпусом развернулся на месте и всадил три пули подряд прямо в грудь стоящей за ним Пери.
Тварь пронзительно закричала. Багровый туман брызнул из её ран, её идеальное лицо на секунду превратилось в иссохший череп, и в следующую секунду она просто рассыпалась серой степной пылью. Запах аконита мгновенно исчез.
Алан тяжело, со свистом выдохнул, и пистолет со стуком выпал из его ослабевших пальцев на пол. Его карие глаза снова стали прежними — живыми, умными и уставшими. Он покачнулся, уперся рукой в стену, чтобы не упасть, и медленно перевел взгляд на меня.
— Твою мать… — хрипло выговорил он, вытирая рукой холодный пот со лба. Его взгляд скользнул по мне, и в нем появилось такое глубокое, ошеломленное уважение, от которого у меня перехватило дыхание. — Ну и… ударная волна у тебя, Ева. Ревнуешь, товарищ консультант?
На его губах появилась его фирменная, едва заметная ироничная ухмылка, хотя его самого всё еще заметно трясло после гипноза.

Алан принял бутылку, сделал несколько жадных глотков, не сводя с меня своего внимательного, смеющегося взгляда. Спрятать от него неловкость не получилось — он слишком хорошо умел читать людей.
— Ладно, защитница, сочтемся, — он отставил воду и снова посмотрел на старую карту на сундуке. На его лице опять проступила строгая деловитость, но атмосфера между нами изменилась навсегда. Мы стали командой. — Раз здесь топора нет, значит, бабушка зашифровала место сильнее. Смотри, под рисунком моста есть еле заметные цифры. Это старый геодезический ориентир.
Я придвинулась ближе, рассматривая пожелтевшую тетрадь. В этот момент кольцо на моем пальце, остывшее после вспышки, вдруг мягко запульсировало, указывая точное направление на север, вглубь холмов…

Ехать дальше в полной темноте по незнакомой грунтовке было безумием, и Алан заглушил мотор прямо посреди степного пустыря. Мы решили ночевать в «Пассате». Салон быстро остывал, и степной холод начал пробираться под куртку.
— Я схожу за дровами  , — Алан открыл дверь, и в машину ворвался запах сырой полыни. — Запрись изнутри. Я быстро.
Я кивнула, но после душного салона хотелось сделать глоток свежего воздуха. Я вышла на сухую траву и решила немного пройтись. Две мои аккуратные косы перекинулись на грудь. В степи стояла мертвая, глухая тишина, нарушаемая только тихим щелканьем остывающего радиатора.
Вдруг эту тишину разрезал резкий, противный скрежет старого глушителя. Из-за холма без фар выскочила раздолбанная серая «Лада». Она затормозила в трех метрах, подняв облако едкой пыли. Из салона раздался громкий, пьяный хохот.
Сердце испуганно пропустило удар. Двери распахнулись, и наружу вывалились трое парней. От них мгновенно пахнуло перегаром, застарелым потом и дешевым, вонючим табаком. На них были грязные спортивные штаны с вытянутыми коленями и засаленные куртки, а под ногтями рослого вожака чернела земля. В их мутных, полупьяных глазах горел тот самый скотский, первобытный азарт, от которого внутри всё сжимается от отвращения.
— Опа, смотри какая куколка тут одна стоит, — вожак сплюнул под ноги тягучую слюну и оскалил гнилые, желтые зубы. — Городская, что ли? Чего скучаешь? Поехали с нами, покатаем.
Я рванулась назад, вскидывая правую руку. Сердолик на моем пальце мгновенно налился привычным жаром, я вложила всю свою волю в ударную волну, которая должна была снести их… но ничего не произошло. Магия кольца, способная испепелять демонов, оказалась абсолютно мертва против обычных, смертных людей. Она просто не работала на человеческую плоть. Сила Охотницы испарилась, оставив меня слабой и беззащитной.
— Пошли вон! Руки убрали! — закричала я, отчаянно извиваясь, когда рослый схватил меня за запястье своими липкими, грязными пальцами. От него невыносимо воняло кислым пивом. — Алан!
— Заткнись, дура! — один из них, помельче, с грязными волосами, резко накинул мне на голову какую-то вонючую, пыльную мешковину. Мой крик захлебнулся в тяжелой ткани.  «Пассат» Алана они в темноте даже не разглядели. Меня оторвали от земли, как мешок, грубо швырнули на продавленное, пахнущее псиной заднее сиденье своей колымаги, и машина с пробуксовкой рванула с места.
В этот момент я по-настоящему попрощалась с жизнью. Это была старая, уродливая степная традиция — кража невесты, дикий пережиток, который в этих глухих краях всё еще ломал судьбы. И никто не придет на помощь, потому что для местных это было «семейным делом».
Меня везли долго, подпрыгивая на кочках. Наконец машина остановилась. Меня выволокли во двор, сорвали с головы мешок, и я зажмурилась от яркого света. Это был большой, добротный сельский дом. Вокруг стоял гул — десятки людей, музыка, смех. Настоящий той, празднование. Прямо на пороге меня облепили старые женщины в платках. Лица их были безжалостными, сухими.
— Проходи, дочка, хорошая жена будешь, — запричитала одна, насильно накидывая мне на голову тяжелый, удушливый белый платок — символ покорности.
— Уберите руки! Я не останусь здесь! — я попыталась сбросить платок, рванулась к воротам, но рослый парень, который украл меня, грубо толкнул меня обратно в грудь, так что я отлетела на пол прихожей.
— Слышь, ты, городская, рот закрой, — процедил он сквозь зубы, нависая надо мной. — Твое мнение здесь никого не волнует. Сказано сидеть — сиди.
Меня заперли в маленькой, душной гостевой комнате. Из большого зала доносился оглушительный грохот музыки, звон посуды, пьяный хохот и крики гостей — все жрали, пили и праздновали чужое несчастье. А я сидела на полу в углу, прижав колени к груди, и горькие, злые слезы душили меня. Это было полное, абсолютное отчаяние. Кольцо безмолвно блестело на пальце, подчеркивая мое бессилие перед человеческой жестокостью.
Вдруг весь этот пьяный гул за стеной в один миг оборвался. Наступила мертвая, звенящая тишина. Слышны были только испуганные женские вскрики.
Тяжелая входная дверь дома слетела с петель, с грохотом рухнув на пол прихожей. Из коридора донесся уверенный, жесткий стук армейских подошв. Сердце у меня в груди сделало сумасшедший кульбит. Этот шаг я бы узнала из тысячи.
— Всем стоять на месте. — ледяной, грохочущий голос Алана разрезал тишину дома как лезвие.
Дверь моей комнаты распахнулась от мощного удара ноги. На пороге стоял Алан. В своей кожаной куртке, взъерошенный, с потемневшим от ярости лицом и тяжело вздымающейся грудью. В его правой руке был зажат табельный пистолет, направленный прямо в коридор, где судорожно сжались похитители. Его строгий, следовательский взгляд нашел меня в углу — заплаканную, испуганную, с этим дурацким белым платком на плечах.
Я увидела, как у него на скулах бешено заходили желваки. Он перевел ствол на рослого парня, который пытался сделать шаг вперед.
— Еще одно движение, урод, и я всажу тебе пулю между глаз, — тихо, но со смертоносным нажимом произнес Алан. Он убрал пистолет в кобуру, подошел ко мне в три шага, рванул меня за руку вверх, поднимая на ноги, и одним движением сорвал с меня белый платок, швырнув его под ноги хозяевам дома. Повернулся к опешившей толпе родственников и внятно, на весь дом отрезал: — Для особо непонятливых объясняю. Это моя невеста. Вопросы есть?
Толпа молчала, вжав головы в плечи. Никто не посмел перечить разъяренному городскому следователю с оружием на поясе.
Алан обернулся ко мне, его взгляд мгновенно потеплел, потеряв всю свою жесткость. Он крепко, надежно обхватил мою талию своей крупной ладонью, прижимая к своему боку. Я, всхлипнув от хлынувшего через край счастья и облегчения, полностью растворилась в его объятиях, утыкаясь носом в его жесткое плечо, пахнущее порохом, степным ветром и табаком.
— Пошли отсюда, Охотница, — тихо прошептал он мне в самые волосы, и мы быстрым, уверенным шагом вышли из этого проклятого дома прямо к ждавшему у ворот «Пассату».
Мы отъехали от этого жуткого поселка всего на пару километров. Алан уверенно вел машину, но я видела, как сильно у него дрожат пальцы на руле. Адреналин, который держал его в том доме, начал медленно отпускать, сменяясь диким, глухим откатом. Он резко вывернул руль, съехал на темную, заросшую полынью обочину и намертво заглушил мотор. Фары погасли, и салон погрузился в плотный ночной полумрак.
Алан резко откинулся на спинку сиденья и шумно, прерывисто выдохнул, закрывая лицо ладонями. Его плечи мелко подрагивали.
— Алан… — тихо позвала я, протягивая руку и касаясь его предплечья.
Он не ответил. Вместо этого он резко, одним движением убрал руки от лица, повернулся ко мне и рванул меня за плечи на себя с такой бешеной, отчаянной силой, что у меня перехватило дыхание. Его губы жестко, надрывно и голодно накрыли мои.
В этом поцелуе не было книжной слащавости — в нем был дикий вкус пережитого ужаса, соли от моих слез и того первобытного облегчения, когда два человека понимают, что едва не потеряли друг друга. Я судорожно вцепилась пальцами в его серый джемпер, отвечая на этот поцелуй со всей скопившейся во мне яростью и нежностью. Сердце колотилось прямо в ребра. Алан целовал меня так, словно пытался вжать в себя, спрятать от всей этой проклятой степи, и его горячее дыхание обжигало мне губы. Вся его броня, весь цинизм и строгие правила сгорели в эту секунду без остатка. Остались только мы двое на темной обочине, и этот поцелуй связал нас крепче любой магии…

Наш первый, отчаянный поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. Мы отпрянули друг от друга, тяжело, со свистом ловя ртом воздух. В замкнутом салоне «Пассата» мгновенно стало душно. Алан не отпускал меня: его крупные, жесткие ладони все еще мертвой хваткой сжимали мои плечи сквозь ткань джинсовой куртки. Его пальцы слегка подрагивали — этот сильный, уверенный в себе опер впервые за всё время был по-настоящему напуган.
Он прижался своим горячим лбом к моему, и я чувствовала, как бешено бьется жилка у него на виске.
— Я чуть с ума не сошел, Ева, — его голос прозвучал непривычно хрипло, сорвано. В нем больше не было следовательской сухости. — Возвращаюсь с охапкой этого чертова саксаула, машины нет, на примятой траве — глубокие следы от чужих протекторов. И твоя куртка в пыли валяется. У меня внутри всё просто рухнуло.
Я молча уткнулась носом в изгиб его шеи, чувствуя кожей колючую утреннюю щетину. От Алана пахло порохом, степным ветром, горьким табаком и тем особенным, надежным мужским теплом, в которое хотелось зарыться с головой, спрятаться от всего мира. Я судорожно вцепилась пальцами в плотную шерсть его серого джемпера. Нас обоих била крупная, адреналиновая дрожь — глухой, запоздалый откат после пережитого ужаса.
За окнами машины расстилалась бескрайняя, глухая степь, дышащая ночным холодом. Она казалась живым, огромным и равнодушным существом. Ветер с тихим, посвистывающим вздохом гнал по солончаку сухие шары перекати-поля, и они с мягким шорохом бились о металлические борта машины. Под капотом «Пассата» с редким, методичным металлическим щелканьем остывал уставший двигатель.
Алан медленно, неохотно разжал пальцы, выпуская мои плечи, но тут же перехватил мою правую руку. Его длинные, сильные пальцы осторожно переплелись с моими. Он бережно провел большим пальцем по сердоликовому кольцу на моем среднем пальце. Камень был тусклым, темным и совершенно холодным.
— Знаешь, что самое страшное? — тихо, почти шепотом произнесла я, глядя на наши соединенные руки в полумраке салона. — Кольцо не сработало. Против монстров Жезтырнак я могу выставить щит, а против этих… людей, против их грязных рук и вони перегара, оно просто уснуло. Магия оказалась мертва.
Алан сильнее сжал мою ладонь, и в темноте я увидела, как резко обозначились его скулы. На них снова заходили жесткие желваки.
— Потому что против людей, Охотница, должна работать человеческая сила, — негромко, но со стальным, непреклонным нажимом ответил он. Он повернулся и посмотрел мне прямо в глаза — его карие зрачки в темноте казались огромными. — Твоя магия — для древних тварей. А от ублюдков тебя буду защищать я. Мой пистолет и мои кулаки кольцу ничего не должны. Я теперь тебя ни на шаг от себя не отпущу, Ева. Слышишь?
В салоне воцарилась звенящая, интимная тишина. Мы сидели на этой темной обочине, отрезанные от всего мира, и тугая струна притяжения между нами натянулась до предела.

Алан первым нарушил это оцепенение. Он шумно, прерывисто выдохнул, выпуская мою руку, и потянулся к приборной панели. Щелкнул замок бардачка. В тусклом янтарном свете автомобильной подсветки я увидела, как он достал оттуда металлический термос и пачку сигарет.
— Держи, — он открутил тяжелую крышку-стаканчик, и по салону мгновенно поплыл густой, честный запах заварного чая с чабрецом. — Горячий еще. Пей.
Я приняла металлический стакан, бережно обхватив его ладонями. Тепло обожгло озябшие пальцы. Сделала глоток — чай был крепким, вяжущим и совершенно несладким. Настоящий мужской напиток. Алан тем временем достал сигарету, привычным движением чиркнул своей тяжелой зажигалкой, но затягиваться не стал. Он забавно поморщил нос от резкого запаха табачного дыма, бросил быстрый взгляд на меня и, тихо хмыкнув, опустил боковое стекло на пару сантиметров. В салон тут же ворвался прохладный, чистый воздух ночной степи.
— Мой отец всегда говорил: если парень курит в закрытом пространстве, где сидит женщина, из него выйдет плохой следователь, — негромко произнес он, выпуская тонкую струйку дыма в щель окна. На его губах снова появилась та самая, едва заметная ироничная ухмылка.
— Твой отец, похоже, знал толк в воспитании, — я слабо улыбнулась, чувствуя, как горячий чай медленно плавит ледяной комок у меня в груди. — Хоть и разбил баян.
— Он много чего знал, — Алан качнул головой, стряхивая пепел в пепельницу. Его взгляд на секунду стал задумчивым, глубоким. — Но про степных ведьм и кольца он мне точно ничего не рассказывал. Пришлось бы рапорт писать о невыполнении отцовских инструкций.
Этот легкий, ироничный тон парня, который еще пять минут назад готов был разнести целый аул ради меня, подействовал как лучшее лекарство. Стена недоверия, которая стояла между нами в первый день, окончательно растаяла. Мы сидели в темноте остывающего «Пассата», передавая друг другу стаканчик с чаем, и степь за окном больше не казалась такой пугающей и чужой. Рядом с ним было спокойно.
Алан затушил окурок, закрыл окно и повернулся ко мне, снова становясь серьезным и собранным.
— Ладно, Охотница, чай допивай. Сидеть тут до утра на обочине — плохая идея. Твои приятели из Ордена Защитников, Кайрат и этот… Санжар, уехали вперед, на свою базу в скалах. Нам нужно двигаться за ними. Карта твоей бабушки ведет туда же, и Жезтырнак явно не оставит нас в покое.
Он повернул ключ в замке зажигания. Машина мягко, уверенно заурчала, фары разрезали плотную степную темноту, и «Пассат» плавно тронулся с места, увлекая нас дальше, вглубь холмов.

Он повернул ключ в замке зажигания. Машина мягко, уверенно заурчала, фары разрезали плотную степную темноту, и «Пассат» плавно тронулся с места, увлекая нас дальше, вглубь холмов.
Мы ехали молча около десяти минут, пока мой желудок предательски и громко не заурчал на весь салон. В этой звенящей ночной тишине звук получился оглушительным. Я густо покраснела и отвернулась к окну, делая вид, что увлечена проплывающими мимо черными силуэтами холмов. Мы ведь действительно ничего не ели с самого вчерашнего дня — из-за всех этих погонь, Албасты и похищения я совсем забыла о голоде.
Алан бросил на меня быстрый взгляд, и его губы тронула понимающая ухмылка. Он забавно поморщил нос и крутанул руль вправо.
— Так, Охотница. Война войной, а обед по расписанию, — негромко произнес он, сбавляя скорость. — Нам повезло. На повороте к каньону как раз есть круглосуточная заправка с небольшим кафе для дальнобойщиков. Защитники подождут, голодная ты мне в бою не поможешь.
Через пару минут впереди, среди глухой степной темени, замигали неоновые вывески старой АЗС. «Пассат» плавно подкатил к тускло освещенному зданию. Пахло бензином, сыростью и жареным тестом. Мы зашли внутрь маленького придорожного кафе. Народу не было — только сонный продавец за кассой лениво листал телефон.
Внутри было тепло, а в воздухе стоял умопомрачительный, домашний запах свежей выпечки. Алан уверенно подошел к прилавку, окинул взглядом витрину и повернулся ко мне:
—  Готова только самса с мясом.
Через пять минут мы уже сидели за угловым столиком у окна. Перед нами высилась тарелка с горячей, истекающей соком мясной самсой и пузатый чайник с тем самым черным чаем.
Алан взял кусок, разломил его пополам — над столом поднялся густой пар, — и протянул мне. Его пальцы на секунду задержались на моих, делясь теплом.
— Ешь давай, — тихо сказал он, усаживаясь поудобнее и беря вторую самсу. Весь его строгий вид оперативника окончательно растаял в этом тусклом свете придорожного кафе. Сейчас он казался просто заботливым, сильным мужчиной, который был рядом. — У нас на Кавказе женщин голодными не держат. Отец бы мне голову оторвал, если бы увидел, как у моей… как у моего консультанта урчит в животе.
Он едва заметно запнулся на слове «моей», и между нами снова проскочила та самая живая, электрическая искра. Я опустила глаза, откусывая горячее тесто, чтобы скрыть счастливую улыбку. Мясо было сочным, с луком и черным перцем — ничего вкуснее я в жизни не ела.
Мы сидели в этом забытом богом придорожном кафе, ели горячую самсу, и вся эта безумная, страшная степь с её монстрами осталась там, за чистым стеклом. Нам никуда не нужно было спешить.

Я аккуратно смахнула ладонью крошки от самсы со стола и сделала еще один глоток чая. Горячая еда и тепло маленького кафе окончательно вернули меня к жизни. Алан сидел напротив, расслабленно откинувшись на спинку стула. Его длинные пальцы лениво крутили пустую фарфоровую чашку, а взгляд — внимательный, с легким прищуром — был устремлен прямо на меня. Он больше не хмурился.
— Ну что, Охотница, — негромко, с легкой подколкой в голосе произнес он, кивая на мои руки. — Дрожь прошла?
— Прошла, — я демонстративно вскинула подбородок и заправила выбившийся темный локон за ухо, стараясь, чтобы косы лежали аккуратно.

Алан тихо, коротко хмыкнул. Он забавно поморщил нос. Весь его строгий следовательский лоск, который он обычно носил как щит, сейчас лежал где-то рядом, вместе с табельным пистолетом под курткой.
— Почему в эту глушь от мамы сбежала? Ты ночью в доме говорила, что у неё там «идеальный порядок», в котором тебе места не было. Что случилось-то?- Он перестал крутить чашку и положил крупные ладони на стол, подаваясь немного вперед.
Вопрос застал меня врасплох. Я замерла с чашкой в руках, глядя на темные чаинки на дне.

— Мама всегда хотела, чтобы я жила по её сценарию, — тихо ответила я, тщательно подбирая слова и глядя в окно, где на заправочную станцию медленно опускался ночной туман. — Знаешь, чтобы всё как у людей. Правильная профессия, одобряемый обществом выбор. Ей было важно не то, что я чувствую, а то, «что скажут люди». Каждая моя попытка поступить по-своему воспринималась как бунт и личное оскорбление. В какой-то момент я поняла, что если не уеду в бабушкин старый дом, то просто окончательно потеряю себя. Растворюсь в чужих ожиданиях. Я была проглоченный инородный предмет в ее идеально работающем организме?

Я замолчала, боясь поднять на него глаза. Мне казалось, что для него, сына сурового военного, мои жалобы на маму покажутся детскими капризами.
Но Алан молчал. Он долго и пристально смотрел на меня, и когда я всё-таки осмелилась встретиться с ним взглядом, то увидела в его карих глазах удивительное, взрослое понимание. В них не было и капли цинизма.
— Понимаю, — негромко произнес он, и на его губах появилась едва заметная, горькая ухмылка. — Мой отец тоже ломал меня через колено. Ему было плевать, что я засыпал с мыслями о музыке. Для него существовали только рамки, устав и дисциплина. Так что, Ева… ты хотя бы смогла сбежать. Нашла в себе силы хлопнуть дверью. А я вот… не смог. Засунул свой баян подальше и пошел надевать погоны.
Он протянул руку через стол и на секунду, очень легко и осторожно, коснулся кончиками пальцев моей ладони. Это касание было почти невесомым, но от этого внезапного мужского тепла у меня по коже пробежала волна мурашек. Алан тут же убрал руку, словно испугавшись собственной слабости, и снова взялся за чашку, но его взгляд остался непривычно глубоким и теплым.
— Так что мы с тобой в каком-то смысле товарищи по несчастью, Охотница, — тихо добавил он, прищурившись. — Два бунтаря посреди степи.
Между нами в этом тусклом свете придорожного кафе снова натянулась та самая живая, опасная струна притяжения. Мы сидели друг напротив друга, чайник уже почти остыл, но уходить отсюда в холодную ночь нам обоим отчаянно не хотелось.

— Я отойду на минуту.
— Давай. Я на улице буду, машину заправлю, — Алан коротко кивнул. Его губы тронула едва заметная ухмылка, но взгляд уже снова стал привычно собранным.
Я повернулась и пошла по узкому, тускло освещенному коридорчику в глубине кафе, где в самом конце светилась пластиковая дверь туалета. Стоило мне скрыться за поворотом, как входная дверь заправки со скрипом отворилась, впустив внутрь порцию ночной степной прохлады.
В туалете было сыро, пахло дешевой хлоркой. Я подошла к старой фаянсовой раковине, повернула кран — вода пошла тонкой, ледяной струйкой. Я опустила ладони под воду, смывая остатки самсы, и посмотрела на себя в треснувшее зеркало. Мои темные косы аккуратно лежали на груди, но лицо в тусклом свете казалось непривычно бледным.

Вдруг кольцо на моем пальце резко, до боли обожгло кожу ледяным холодом. Серебряные узоры на нем потемнели, став почти черными.
В ушах глухо, давяще зашумело. Лампочка над раковиной судорожно моргнула, затрещала и наполовину погасла, погрузив комнату в зловещий янтарный полумрак. Тяжелая пластиковая дверь за моей спиной беззвучно открылась, и в тесное помещение зашел мужчина. Это был крупный, широкоплечий мужчина в засаленной куртке. От него сокрушительным ударом ударила невыносимая вонь тухлого мяса, мокрой псины и паленой шерсти. Ищейка из стаи Жезтырнак.
Я замерла, не снимая рук из-под ледяной струи воды. Сердце испуганно оборвалось. Тварь не стала мыть руки. Он сделал два тяжелых шага вперед и остановился прямо за моей спиной, перекрывая единственный выход. В зеркале я увидела его лицо под козырьком старой кепки: его зрачки были неестественно узкими, вертикальными, как у хищного зверя, а кожа на шее покрывалась грубой серой шерстью.
Он наклонился к самому моему уху. Его дыхание было горячим, гнилостным. От этой близости у меня по спине пробежал смертельный холод.
— Охотница… — простучал он глухим, клокочущим шепотом, от которого стены тулаета словно завибрировали. — Думаешь, серебряное кольцо спасет тебя? Хозяйка близко. Зря ты в это ввязалась. И зря впутала сюда этого. Нечего смертных в такие дела вмешивать. Из-за тебя с ним что-то случится. Жезтырнак уже идет по твоему следу. Она вас обоих уничтожит.
И в этот момент существо коротко, страшно оскалился, обнажая острые, пожелтевшие клыки, и утробно, мерзко засмеялся. Звук был тихим, задушенным, но от этой звериной мимики на человеческом лице мне стало по-настоящему дурно. Желудок сжался в тугой комок, к горлу подступила тошнота, а в глазах на секунду потемнело от первобытного ужаса.
Тварь резко отшатнулась, круто повернулась на каблуках и вышла, хлопнув дверью.

Я дрожащими руками выключила кран. Колени подкашивались, в глазах темнело от подступившего ужаса. Из-за меня. Из-за меня Алан может умереть. Кое-как справившись с дверью, я вывалилась в зал кафе, на ходу толкнула стеклянную выходную дверь заправки и выбежала на прохладную улицу, едва разбирая дорогу.
Алан стоял у капота «Пассата», прислонившись к крылу машины. Он как раз глубоко затянулся, и янтарный огонек сигареты на секунду ярко выхватил из темноты его лицо. Медленно выпустил густой дым в туман и повернул голову на стук двери. Стоило ему увидеть меня — бледную, со следами чистейшего ужаса на лице — как его спокойная поза испарилась. Он на ходу швырнул сигарету в туман и огромными шагами бросился ко мне.
— Ева! Что случилось?! — рявкнул он, его крупные ладони в один миг перехватили мои плечи, удерживая от падения. Его карие глаза бешено сканировали мое лицо, а правая рука уже инстинктивно рванулась под куртку к кобуре. — Кто там был?
Я не могла вымолвить ни слова. Зубы стучали, а горло сжал железный спазм. Алан, видя мое состояние, не стал допытываться — он быстро подхватил меня под локоть, довел до пассажирского сиденья «Пассата», усадил внутрь и сам мгновенно прыгнул за руль.


И вот тут, в закрытом, теплом салоне машины, меня окончательно прорвало. Навалилась жуткая, сумасшедшая истерика. Слезы хлынули из глаз сплошным потоком, я закрыла лицо руками и зарыдала — громко, навзрыд, задыхаясь от собственной беспомощности.
— Ева, тише, тише… посмотри на меня.

— Зря… зря я тебя во всё это впутала! — сквозь рыдания, срывая голос, закричала я, поворачиваясь к нему. Мои косы растрепались, сердце колотилось как бешеное. — Он сказал, что из-за меня с тобой что-то случится! Смертным нельзя лезть в эти дела! Зачем ты поехал со мной? Она близко, Алан! … Она нас убьет! Она найдет нас и просто уничтожит! Из-за меня ты умрешь!

Он отстегнул ремень безопасности, повернулся ко мне всем корпусом и резко, сильно притянул меня к себе. Его крупные, надежные руки обхватили меня, вжимая в его широкую грудь. Я уткнулась носом в его серый джемпер, пахнущий табачным дымом и свежим чаем, и продолжала плакать, пачкая слезами ткань. Алан крепко баюкал меня, его пальцы мягко гладили меня по голове, успокаивая эту дикую бурю.
— Тише, Охотница. Слышишь меня? Сбавь обороты, — его голос прозвучал удивительно тихо, но в нем была такая мощная, непреклонная мужская сила, что я невольно затихла, судорожно ловя ртом воздух. Он чуть отстранил меня, взял мое лицо в свои ладони и заставил посмотреть ему прямо в глаза. В полумраке салона его взгляд был горячим и абсолютно бесстрашным. — Послушай меня внимательно. Мне плевать, кто там идет по твоему следу. Я кадровый опер, и я привык смотреть в глаза ублюдкам. Запомни: я ни за что и никому не дам тебя в обиду. Слышишь? Никогда.
Он сделал короткую паузу, его большие пальцы бережно вытерли слезы с моих щек, а на губах появилась едва заметная, невероятно теплая ухмылка.
— Да и ты меня, если что, никому в обиду не дашь. С твоим-то кольцом. Так что мы квиты. Мы пройдем это вместе, Ева.