Курение убивает

Когда капли дождливого рассвета спускались с небес, орошая землю моросью, я закуривал свою третью сигарету за последний час. Дым заполнял холодный, утренний воздух, оплетая узорами балкон, и рассеивался, оставляя меня с запахом табака и отголосками сознания. Утренняя тишина многоэтажных домов поглощала звук капель, редкие звуки заводящихся моторов напоминали мне о предстоящем дне.

Телефон завибрировал, оповещая меня о том, что пора просыпаться. Я медленно опустил руку в карман и нащупал телефон, который продолжал настойчиво меня будить и что-то от меня требовать. Пальцы были холодными и немного влажными, лёгкая дрожь исходила от кончиков пальцев и расходилась по всему телу — будто предстоящий день уже успел просочиться под кожу.

На часах — 6:00, четверг. Через час я должен был быть на работе и выполнять дела, ещё недавно казавшиеся важными, но вчерашние новости вырвали меня из привычного течения жизни.  Я снова вспомнил, почему нахожусь в родном городе и в родной квартире. Сердце защемило — я потянулся к пачке сигарет.

Пачка впитала в себя влагу и обмякла, на ней крупным, чёрным шрифтом выделялось слово «СТРАДАНИЕ». Меня это всегда забавляло: «ПАРОДОНТОЗ», «РАК ГОРЛА», «РАК ЛЁГКИХ», «СТРАДАНИЕ», «САМОУНИЧТОЖЕНИЕ», «СМЕРТЬ» — и ещё семь смертных грехов можно туда добавить, и все грехи человеческой истории.

Я перевернул пачку и, прочитав очередное предупреждение «КУРЕНИЕ УБИВАЕТ», достал последнюю сигарету и медленно затянулся. «Да… ведь убивает курение…» — проскользнула мысль в моей голове. Сигаретный дым знакомой тяжестью осел в лёгких.

Свет на небе только начал собираться в серую массу и медленно опускаться на многоэтажки. Будильник снова сработал. Я его выключил — или мне показалось, что он перестал звучать. Время — 6:10. В окнах дома напротив стали загораться лампы. Город просыпается. Мир остался прежним — будильник мне об этом напомнил. Сигарета снова истлела. Холодно. Надо возвращаться в квартиру.

Открыв дверь, я словно провалился в воспоминания. Мне вспоминается эта кухня, когда мне было около пяти лет: она всегда была залита тёплым, жёлтым, солнечным светом, который ложился на стены и стол. Мама суетливо готовит завтрак, двигаясь привычно и быстро, а радио бесконечно сообщает новости и снова и снова крутит одни и те же песни, — каждый час, каждый день и каждое утро с мамой остается самым теплым, что было в моей жизни.

Тогда мама была жива. И именно её я потерял первой…

Мне было двенадцать, когда она ушла из моей жизни. Я помню школьный день, когда за мной пришёл отец — пьяный, с тяжёлым дыханием и взглядом — рассеянным и потерянным. Я шёл по школьному коридору в сопровождении едкого запаха табака и стойкого перегара. Отец положил мне руку на плечо и медленно перебирал ногами. Я вёл его вдоль коридоров и школьного двора, не смотря в глаза проходящим мимо детям. Я задавал отцу вопросы о том, что произошло, но он лишь молча тащил ноги, полностью опираясь на меня.

Я помню, как получил ответ на свои вопросы. Отец остановился за воротами школы, повернул меня за плечо, за которое держался и давил всё это время, и сказал:

— Мы домой… Мать… её больше нет.
— Почему нет? — спросил я.
— Мать умерла, — резко отрезав, сказал отец.

Тогда я впервые почувствовал злость. Дальше мы шли молча.

Годы после смерти матери тянулись одинаково — серые, тихие и холодные, как это дождливое утро. Отец пил почти каждый вечер, а когда бутылки оставались закрытыми, он пропадал на работе. Мы почти не разговаривали.

Я всё чаще запирался в своей комнате с книгами и тетрадями. Учёба стала единственным, что позволяло мне не замечать этот дом. Уже в тринадцать лет я понял: если останусь здесь слишком надолго — стану таким же как он.

Он не плохой человек — я это понимаю. Слабость не делает человека плохим. Невольно я поднял глаза к полке над головой, намертво прибитой два десятка лет назад. В те редкие моменты, когда отец пытался собраться, я видел в нём отца.

Я помню вечер, когда мы вместе мастерили эту полку. Тогда он работал в мебельной мастерской. Он всегда умел придумать что-то необычное и, казалось, мог починить всё что угодно — от мебели до электрических приборов.

В тот вечер он принёс полку, отвлёк меня от книги и научил пользоваться дрелью. Несколько часов мы провели за разговорами о дереве, шлифовке и лаке — о том, как сохранить натуральный узор древесины и какой лак лучше подойдёт для этого.

Тогда я с нетерпением ждал конца этого разговора — мне хотелось узнать, чем закончится фантастический роман, который я читал. А сейчас я провожу рукой по гладкой глянцевой поверхности дерева, почти не утратившей своей яркости, и понимаю, что лак действительно был хорош.

Надо позавтракать, — подумав, я открыл верхний ящик над раковиной в поисках подходящей посуды.

Кружка, некогда белого цвета, впитала в себя несколько десятилетий одиноких вечеров старика. Отбитая ручка и сколы на краях — так меня встретил сервиз качества СССР. «Действительно, раньше делали для людей», — как говорил мой отец. Столько раз она падала на кафель этой кухни и при этом каждый раз сохраняла свою прочность.

Моё сердце сжалось при взгляде на эту кружку. Я мог бы бывать здесь чаще, купить ему нормальный сервиз, отправлять больше денег или хотя бы чаще звонить…

Я вспомнил наш последний разговор с ним. Это был вечер. Тогда мне казалось, что я очень устал после работы: я приготовил себе стейк, купил газировку и уже собирался смотреть какой-то новый, голливудский сериал. В этот момент раздался звонок.

Я взял телефон и несколько секунд держал его в руках. Я уже знал, что услышу его замедленный голос и несвязную речь.

— Да, привет, — ответил я, не скрывая нетерпения.
После недолгой паузы послышался тяжёлый, хриплый голос моего старика:
— Ты мне не звонишь… Вообще…
— Пап, я работаю. Ты снова пьян?

Молчание в трубке для меня тогда означало согласие с вопросом. Я продолжил:

— Ты снова пропил все деньги, которые я тебе отправил? — с нескрываемым раздражением задал я вопрос.
— И что? Я столько… столько... для тебя сделал… Когда мать… моя лю… — он запнулся, — Ушла от нас. Я… я остался один… с тобой… — невнятно проговорил он,
— Я всё делал и жил для тебя!
— Пап, я устал. Давай не сейчас.

Я положил трубку. Во мне поднималась злость. Что он вообще сделал для меня, кроме бутылки и вечных срывов? Я сам построил свою жизнь. Он дал мне лишь пример того, кем я не хочу стать. Я продолжил смотреть сериал.

Утром я отправил ему деньги в надежде, что он не пропьёт их так быстро, как в прошлый раз.


Сейчас я жалею о тех мыслях. Надо было его дослушать. Поем по дороге на кладбище.

У меня оставалось время, чтобы подготовиться к сегодняшнему дню. В одиннадцать похоронная служба привезёт его на место рядом с мамой, к этому же времени приедет батюшка провести отпевание. Я не хотел задерживаться в этом городе и хотел вернуться домой к вечеру. Мой кот там совсем один — голодный и одинокий, нельзя оставлять его надолго. Проведённая без сна ночь не давала мне собраться с мыслями. Я куплю сигареты и кофе в магазине напротив. Эта квартира, некогда бывшая моим домом, не располагала ни ко сну, ни к еде. Хотелось покинуть это место как можно скорее.

Я встал из-за стола. Закрыл все окна. Отключил холодильник. Перекрыл воду на кухне. В ванной я повторил те же действия и двинулся в сторону коридора. Передо мной оказалась спальня отца.

Дверь была немного приоткрыта. Я прислушался к тишине и не сразу вошёл внутрь. Немного задержавшись, я толкнул дверь.

Старый диван, старый шкаф, выцветший ковёр и запах табака, смешанный с перегаром. Я проветривал комнату весь вчерашний день и всю ночь, отмывал каждый угол и разбирал вещи, но этот запах въелся в мебель навечно — он был частью его жизни.

Я ещё раз прислушался к тишине в надежде услышать тяжёлые шаги или кашель, сопровождавший отца долгие годы, но вокруг было тихо. Я закрыл окна в комнате и задержал взгляд на старой, чёрно-белой фотографии на стене, на которой были мои мать и отец.

Чёрные волосы мамы были убраны под фату, она улыбалась одним уголком рта, ласковый взгляд передавался даже через чёрно-белый снимок. Рядом сдержанно улыбался отец — широкие и массивные плечи выделялись на фоне хрупкой фигуры матери. Еле уловимая тонкая улыбка и взгляд — добрый и беззаботный. Молодые мама и отец смотрели на меня со снимка, застывшие в стене.


Я повернулся к окну, проверив, точно ли закрыл его. Их взгляд давил на меня. Я вышел из комнаты.

Ещё раз открыв и закрыв краны на кухне и в ванной, я проверил, точно ли перекрыл воду. Выключив электрические счётчики, несколько раз щёлкнул выключателем в коридоре.

Я взял свои вещи, ключи, сумку. Вернулся в ванную — моей зубной щётки не было. Значит, она уже лежала в сумке.

Закрыв дверь, я дёрнул ручку входной двери. Ещё раз. Потом сильнее, убеждаясь, что она действительно заперта. После этого быстро спустился по лестнице, не дожидаясь лифта.

На лестничной клетке цифры отсчитывали этажи: седьмой, шестой, пятый. Я начал переступать через две ступени. Четвёртый. Ускорил шаг. Третий. Второй. Первый. Железная дверь.

Лёгкие будто наполнились осенью. Свежий, холодный воздух ударил меня в грудь, и я сделал несколько глубоких вздохов. Я проверил карманы в поисках пачки сигарет, но их не оказалось. Круглосуточный магазин был в соседнем доме. Я направился туда.

Маленький магазинчик скрывался в подвальном помещении, перед входом в которое красовалась яркая красная надпись: «ПРОДУКТЫ 24». На входе меня встретила женщина — тучная и уставшая. Она закуривала тонкую сигарету, облокотившись рукой на бедро. Синий фартук выдавал в ней продавщицу. Я кивнул ей в знак приветствия, спустился в магазин и услышал, как женщина последовала за мной, бросив свою недокуренную сигарету.

Подвальное помещение встретило меня холодным, белым светом и запахом сырости. Где-то за холодильниками монотонно гудел старый компрессор. Я подошёл к кассе, щурясь от резкого света ламп.

— Пачку «Чапман», толстые, — произнёс я.
— Нет «Чапмана».
— Что есть?

Женщина молча открыла прилавок, скрывавший сигареты от глаз покупателей. Несколько секунд я смотрел на разноцветные пачки, но названия расплывались перед глазами.

— Выбирайте, — устало повторила продавщица.

Не в силах разглядывать ассортимент дальше, я попросил дать просто толстые сигареты, понадеявшись на её знания и опыт.

Я прочитал только предупреждающую надпись на выданной мне пачке — «ИМПОТЕНЦИЯ». Это заставило меня улыбнуться. В голове я продолжил ассоциативный ряд: «ДЕПОПУЛЯЦИЯ», «АТОМИЗАЦИЯ»,«ДЕГРАДАЦИЯ», «ПРОФАНАЦИЯ», «ЭКЗИСТЕНЦИЯ»…

— Ещё что-то?! — громко спросила женщина за прилавком, видимо, уже не в первый раз.
— Нет, спасибо, только сигареты. — Я увидел кофейный автомат за её спиной и вспомнил, за чем шел. — И ещё кофе.

Женщина нервно вздохнула, но выполнила мою просьбу.

Уже на улице я сделал первый глоток кофе. Нёбо обдало вязкой жидкостью с горчинкой и привкусом дешёвых сливок. Сигарета закрепила результат — все вкусовые рецепторы во рту окончательно онемели. На часах — 06:58. Я двинулся к машине, чтобы скоротать время.

Допью кофе, проверю рабочие чаты, послушаю музыку. Время идёт неумолимо медленно. Надо вздремнуть.

Я шёл по дворам в сторону своей машины и озирался по сторонам. Я всегда избегал подобных районов в любых городах. Раньше я думал, что дело в воспоминаниях детства и юности — слишком уж они похожи друг на друга, и каждая подворотня возвращала меня назад, в детство, становление которого сопровождала навязчивая мысль выбраться из этого пейзажа.

Брежневки в это время года особенно выделялись своей серостью и строгостью. Узкие дворы, детские площадки с качелями, на которых каждый новый слой краски проступал поверх старого, и давно уже пустые песочницы. Всё это напоминало след ушедшей страны, жители которой остались доживать воспоминания и надежды на великое будущее. След «утерянной» цивилизации в этих и подобных районах казался серым пятном в памяти нации, вечно строившей великое будущее для будущих поколений.

Я обратил внимание на одну из качелей — ту, где двое садятся с противоположных сторон и, отталкиваясь ногами от земли, поднимают друг друга. Без второго ты не окажешься наверху, так же как и второй не сможет остаться внизу. Удержать баланс возможно, но для этого потребуется куда больше усилий двум участникам игры.

Я вспомнил плакаты, которые в детстве хранил мой отец. На них ярко кричало: «Планы партии — планы народа!», «Народ и партия едины!», «Вперёд — к светлому будущему!». Большинство людей осталось без того, что толкало их вверх или могло удержать в балансе. Наверное, так ощущал себя отец — некогда успешный инженер завода, чья работа держала на себе механизмы целого производства, пока этот механизм не остановился вместе с самим заводом. Я настолько часто слышал его рассказы о прошлом, что потерял интерес и сочувствие к этому факту много лет назад. Я слушал его истории: как он закрывал планы, как усердно работал, как получал почётные грамоты, как ему доверяли самую сложную и ответственную работу — и как однажды он пришёл к закрытым дверям крупнейшего предприятия.

Странное было чувство, когда я в юности посетил рейв в одном из таких заводов  Петербурга. Танцы на костях — эта ассоциация пришла мне молниеносно. Ультрафиолет резал темноту, превращая лица подростков в бледные маски. Они двигались в такт электронной музыке, будто пробуя на ощупь собственные тела — потерянные, лёгкие, исчезающие в басе. Пот с их тел растворялся в скрежете электронной музыки, а душа — в танце, отбивая пыль от бетонных стен. Сваи держали сотни юношей и девушек, их ушедшие из сознания тела. Представляли ли эти сваи такой исход событий, когда держали на себе сотни тонн техники? Знали ли они о том, что сейчас, вместо прежнего металлического скрежета станков, будет звучать техно, а не гнущийся скрежет металла, — а бетон будет впитывать пот подростков, а не пот работающих людей, переполнявших поставленный сверху план.

Я снова посмотрел на детскую площадку и представил как кто-то оказался на вершине, зависнув в невесомости над землёй и реальностью, а кто-то так и остался внизу, не в силах оттолкнуться вверх. Когда отменили религию, люди верили в партию, когда исчезла партия, не все поверили в себя. Так и остались упорно сидеть на земле, крепко прижавшись к сиденью задом, не решившись пересесть на другую карусель.

В этих рассуждениях я обнаружил себя в машине. Капли утреннего рассвета стекали по лобовому стеклу. Кофе остыл и на вкус стал ещё хуже, чем был. Я с настойчивостью продолжал пить его большими глотками, в надежде избавиться от привкуса горечи.

Я включил обогрев сидений и климат-контроль, выставил нужную температуру. Вязкое утро всё ещё пробирало меня до костей. Мягкая кожа сиденья обволокла тело и приняла форму моего усталого положения.

Я любил эту машину, кричащую об успехе, она напомнила мне о том, что я смог. Смог выбраться из памяти моего отца.

Плавно опустив сиденье, я закрыл глаза и крепко уснул. Последнее, что я увидел на приборной панели, — 07:15… «Надо не проспать», — ускользающая мысль промелькнула в голове.

Луч солнечного света пробивался сквозь веки и яркой вспышкой вырвал меня из сна. Я полез по карманам в поисках телефона.

Время — 10:17. Сон, как всегда, любезно перемотал время вперёд. Пора выезжать — скоро привезут отца. До кладбища было около десяти минут езды. Я повернул ключ в замке зажигания, и машина плавно ожила, мягко запустив двигатель.

Кладбище когда-то находилось на окраине города, но город разросся и постепенно поглотил его. Теперь по соседству с могилами стояли новые кирпичные многоэтажки, в окнах которых шла обычная жизнь: кто-то готовил завтрак, кто-то курил на балконе, кто-то смотрел телевизор, кто-то наблюдал как внизу хоронят очередного человека.

Запах свежей земли смешивался с запахом сырого бетона и утреннего кофе из открытых окон. Горевание происходило прямо посреди дворовой жизни.

«Тихие соседи», — как любили шутить местные риелторы.

Я проехал очередной квартал новых многоэтажек и свернул с федеральной трассы на узкую грунтовую дорогу, окружённую деревьями, крестами и ржавыми оградками. Кладбище давно перестало быть окраиной — город разросся вокруг него и теперь подступал к могилам бетонными дворами и окнами жилых домов.

Могила матери находилась в глубине кладбища. Я оставил машину на широкой обочине и дальше шёл пешком.

Я хорошо знал эту дорогу. Всё детство мы приезжали сюда с отцом на церковные праздники.

Тогда кладбище казалось мне странным местом. С одной стороны — смерть, кресты и фотографии на памятниках, с другой — почти праздничная жизнь. Люди накрывали прямо у могил маленькие столы, резали куличи, чистили варёные яйца, разливали водку по пластиковым стаканам. Кто-то смеялся, кто-то обсуждал новости, дети бегали между оградками, собирая угощения с могил.

Запах весны, сырой земли и варёных яиц — именно таким я запомнил запах после смерти.


Мы с отцом всегда шли молча. Он нёс свёрток с едой и свечами. Подойдя к могиле, молча клал его у креста, поджигал свечу и несколько минут смотрел на фотографию матери. Я стоял рядом и не знал, что должен чувствовать.

Потом мы уходили, а за спиной продолжался чужой праздник: люди стукались крашеными яйцами, разливали вино и разговаривали так, будто собрались на семейное застолье.

Первое время я ненавидел приезжать сюда на Пасху. Позже — начал понимать этот обычай радоваться рядом со смертью и жалел, что не научился радоваться ей вместе с отцом.

Кладбище состояло из синих железных крестов, кривых тропинок и семейных оград, внутри которых живые старались сохранить за собой место. Такое же место сохранил за собой и мой отец. Тропинки были узкими —  порой пересекались с оградами, заросшими сорняками или гвоздиками. Какие-то могилы были оформлены в строгий мрамор, какие-то —  украшены цветами, другие — заброшены и проросли сорняком, прикрытые природой.

Я думал о том, что мне напоминает это кладбище, и поднял глаза на город, окружающий его. Такой же — с кривыми улицами, бетонным мрамором и заросшими сорняком дворами и переулками. Каждый житель живёт в своей ограде, ожидая перехода за синие решётки, украшенные вензелями и оплетённые травой, где-то в центре окраины города.

На часах 10:40. Я закурил свою очередную сигарету. 

Могила отца уже была выкопана. Я стоял на месте, где соприкасались смерть моей матери и смерть моего отца. Земля из его могилы легла на могилу матери чёрным, тяжёлым одеялом. Сквозь неё прорезались цветы — жёлтые и красные бутоны, пробившиеся через груды тёмной земли.

Меня это возмутило. Землю можно было свалить с другой стороны. Но её бросили именно на цветы матери. Будто и после смерти отец продолжал давить на неё всей своей тяжестью.

Гроб привезли в 10:58.

Чёрная «Газель» медленно подкатила к широкой развилке и остановилась возле моей машины. Из салона вышли четверо мужчин в рабочей одежде. Не переговариваясь, они распахнули задние двери катафалка и привычным движением вытащили гроб.

Всё происходило с той будничной точностью, с которой грузчики переносят мебель или рабочие разгружают товар ранним утром.

Подхватив гроб, мужчины осторожно двинулись по узким кладбищенским тропинкам между крестов и оград. Я шёл следом и удивлялся их уверенным шагам по скользкой земле.

В этот момент к развилке подъехала ещё одна машина. Из неё вышел батюшка — высокий, грузный мужчина в длинной, чёрной рясе. Поверх неё повисла тёплая куртка.

Он поправил крест на груди, окинул взглядом кладбище и неторопливо направился к могиле. Мы поприветствовали друг друга рукопожатием.

— Соболезную вам, — негромко сказал батюшка, снова поправляя крест на груди.
 — Спасибо.
 — Родственники ещё будут?
 — Нет. Только я.
 Батюшка кивнул.
 — Отпевание полное заказали?
 — Да… Наверное. Я не знаю, мне вчера в агентстве сказали, что так надо.
 — Хорошо. Тогда начнём, как грузчики поставят гроб.

Гроб поставили напротив могилы, внутри отведенного пространства. Один из мужчин вытер мокрые руки о штаны, вышел на тропинку и сразу закурил. Двое стали открывать крышку гроба, четвертый контролировал весь процесс взглядом. Батюшка поставил черную сумку на лавочку внутри оградки и достал всё необходимое для службы. Металл кадила тихо звякнул о крест. Черная, лакированная крышка гроба отражала собравшуюся тучу.

Я подошел ближе к могиле и осмотрелся вокруг. Никого. Только мы вшестером и остальные мертвецы. Я опустил глаза на тело своего отца. Его лицо казалось спокойным, только складка между бровями оставалась прежней. Глубоко нахмурившись, он дремал. Пожелтевшие руки были сложены на груди. Пиджак на нем был не по размеру: плечи торчали, а пуговицы собирались бугром. Я хотел его одернуть. Две приподнятые пуговицы будто следили за моим взглядом. Я протянул руку в карман за сигаретой. Впервые обратил внимание на название марки — именно эти сигареты курил мой отец.

— Сейчас начнётся служба, не курите, — одернул меня святой отец, так же, как я хотел одернуть этот пиджак на моем отце.
— Извините, — потупив глаза, я положил пачку обратно в карман.

Вместо сигареты батюшка протянул мне свечку. Я зажег ее зажигалкой, которая уже была у меня в руке.

Запах тлеющего воска и ладана подхватил ветер и окутал моё сознание. Тлеющий ладан в кадиле на цепочке покачивался, как гипнотический маятник. Казалось, что вот-вот мужчина в чёрном облачении произнесёт: «А сейчас на счёт «три» вы уснёте», — и я бы уснул. Но вместо этого тихий баритон нараспев произнёс:

— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков…
— Аминь, — закончил я вместе с батюшкой и трижды перекрестился.

— Со святыми упокой, Христе, душу усопшего раба Твоего Михаила… — церковный распев действовал не хуже гипноза.

Я смотрел на дым, исходящий от ладана, и невольно мысли унесли меня в день похорон моей матери. Количество людей было не счесть — мне казалось, что проститься пришёл весь город... Благодарные ученики несли цветы — розы, лилии, хризантемы, — и заваливали ими могилу. Мне и отцу говорили слова поддержки, соседские старухи причитали о моей сиротской доле.  Тогда я их ненавидел — не хотел делить своё горе с чужими, едва знакомыми нам людьми. Эта боль принадлежала только мне. Теперь я стою среди мёртвых. С чёрно-белых и выцветших, цветных фотографий на меня смотрят чужие лица.

И среди них — она.

Смотрит на меня.

И на него.

Тогда мне казалось, что мёртвые уходят навсегда. Или они остаются смотреть?

— Помилуй нас, Боже, по велицей милости Твоей, молим Ти ся, услыши и помилуй, — ветер подхватывал усталый голос Святого Отца и разносил его по могилам.

Батюшка читал молитву уверенным, поставленным голосом. Интересно, как становятся священниками? Есть ли среди требований красивый, обволакивающий сознание голос, или для этого нужно нечто куда более или менее важное?

Я прислушался к ветру и деревьям — сейчас они заменяли весь церковный хор. Кроны двигались в такт мелодии, ветер покачивал траву, а тучи медленно собирались над кладбищем.

— Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, помилуй! — где-то вдалеке ограда скрипнула трижды.

Батюшка на мгновение замолчал, перекрестил гроб и перелистнул страницу книги.

— Милости Божия, Царства Небеснаго и оставления грехов его у Христа, безсмертнаго Царя и Бога нашего, просим. — продолжил он, не меняя голоса.

Я держался на ногах и, как крона деревьев, качался в такт молитве. Время от времени поднимал руки ко лбу, плечам и животу. Дым ладана обволакивал гроб и рассеивался ветром — я следил за его движением. Отец лежал неподвижно, в ожидании отпущения боли и грехов. Слова молитвы просили Бога отпустить душу.

Купол неба тяжело собирал тучи и прорывался первыми каплями на крышку гроба, на тело и лицо отца. Одна из капель легла на переносицу и стекла по холодным, застывшим щекам. Он был спокоен и умиротворён, будто только сейчас, перед погружением в землю, отпустил все свои тревоги.

— Вечная память. Вечная память. Вечная память, — пропел баритон. — А теперь… Попрощайтесь с усопшим, — обратился ко мне священник.

Я подошёл к отцу и всмотрелся в его лицо. Морщина на лбу удерживала напряжение, но он выглядел спокойным. Я машинально опустился, губами дотронулся до его лба. Холодная дрожь пошла по моему телу — от губ до спины. Я выпрямился быстрее, чем этого хотел.

Просунул руку в карман и достал пачку сигарет. «Можно ли класть такое с умершим?» — проскользнула мысль в моей голове. Я положил её под правый бок. Ещё раз осмотрел его костюм и решился одёрнуть пиджак. Пуговицы на нём перестали за мной следить.

В своих штанах я нашёл зажигалку и положил её рядом с сигаретами. «Покури, батя, и к ней иди».

Движением я показал могильщикам, что можно закапывать. Они бойко сдвинулись с места и быстрыми движениями принялись подготавливать гроб к спуску в могилу и заколачивать его.

С последним ударом молотка дождь сорвался с неба всей своей мощью. Батюшка в спешке собирал свои вещи в чёрную сумку. Подошёл ко мне со словами: «Ещё раз соболезную» — и быстро скрылся за деревьями по узким тропинкам кладбища.

Я смотрел на суматоху вокруг гроба и на лужи, наполняемые дождём. Спокойно.

Дождь быстро набирал силу и затапливал могилу отца. Вода стекала по стенкам вниз, в чёрную жижу, где уже не было видно дна. Глина под ногами размокла настолько, что кроссовки вязли в ней при каждом шаге. Казалось, ещё немного — и земля сама сползёт вслед за гробом.

Могильщики молча просунули верёвки под балки и начали подтягивать гроб к краю. Лакированная крышка потемнела от влаги. Капли стучали по дереву так часто, будто кто-то торопил нас закончить.

Один из рабочих поскользнулся. Его ноги ушли вперёд, и он с глухим звуком рухнул руками в грязь. Верёвка дёрнулась. Гроб качнулся над ямой.

Я подхватил мужика под локти и рывком поставил на ноги. Он тяжело дышал, вытирая ладони о мокрые штаны. На секунду посмотрел на меня и коротко кивнул.

Я обошёл гроб и встал с тыльной стороны рядом с остальными. Мы упёрлись руками в мокрое дерево и начали медленно толкать. Дождь помогал скольжению. Гроб ехал по балкам легко, почти охотно.


Ветер бил в лицо. Грязь уходила из-под ног. В какой-то момент мне показалось, будто мы стоим не на кладбище, а на палубе старого корабля во время шторма. Нас качало, люди ругались сквозь зубы, пытались удержать равновесие, а тяжёлый, чёрный ящик жил собственной, тяжёлой жизнью между нами, двигаясь по волнам.

Только запах сырой земли возвращал обратно.

Наконец гроб оказался прямо над могилой.

Внизу стояла мутная дождевая вода.

Если отпустить резко — он рухнет туда боком, с тяжёлым плеском и уйдёт в грязь раньше, чем коснётся дна. От этой мысли стало холодно.

— Держи крепче! — крикнул один из могильщиков.

Двое перехватили мокрые верёвки. Один быстро вытащил балку. Я схватился за канат напротив того самого мужика, что упал. Последний рабочий выдернул вторую балку, и весь вес сразу лёг нам в руки.

Верёвка мгновенно врезалась в ладони.

— На счёт три, мужики! — прокричал бригадир сквозь дождь. — Плавно давайте!
Мы замерли.
— Раз!
Верёвка медленно поползла вниз.
— Два!
Мокрый канат скользил по коже, обжигая ладони.
— Три!

Гроб резко дёрнулся вниз. Нас потащило следом к краю могилы. Стоящий рядом мужчина выругался. Другой едва удержался на ногах, сапогом по щиколотку уйдя в жижу.

Мелкими рывками мы начали спускать отца вниз.

Чёрный, лакированный гроб медленно уходил в землю, отражая в крышке серое небо и силуэты склонившихся над могилой людей.

А потом снизу раздался тяжёлый плеск.

Вода сомкнулась вокруг гроба, грязь брызнула на стенки ямы. Все замолчали.

Только дождь продолжал бить по кладбищу.

Спокойно.

Я взял лопату и вместо традиционной горсти земли набрал полный штык мокрой земли и сбросил его в образовавшийся колодец.

— Эй, парень! Оставь, мы сами закончим! — крикнул один из могильщиков.
— Нет. Я помогу.

Физический труд помогал не думать. Я снова и снова вгонял лопату в размокшую землю, превратившуюся в тяжёлую груду земли, и с силой швырял её вниз. Грязь падала на крышку гроба внутри могилы, заполняя колодец.

Дорогой костюм, кроссовки, руки — всё было в грязи. Я промок до нижнего белья. Ручьи воды стекали по лицу и заливали глаза. Но именно в этот момент мне было спокойно.

Я методично набирал лопатой мокрую землю и сбрасывал её вниз.

Мы закончили вместе с дождём. Последним штыком лопаты я собрал оставшуюся землю возле могилы матери и осмотрелся. Шум деревьев стих, лёгкий ветер проходил сквозь мокрую одежду и охлаждал моё разгорячённое тело.

Невольно я оценил размеры ограды. Ещё на одно место хватит.

Могильщики после долгой, тяжёлой работы отёрли грязные руки. Каждый крепко пожал мне ладонь и увесисто хлопнули по плечу. Так мужчины становятся друзьями.

Они собрали инструменты и двинулись к катафалку, обсуждая обед. Я подумал о том, что надо будет поставить мраморные плиты и кресты, как только земля осядет, и тоже пошёл к машине.

Соскрёб грязь с обуви о траву и забрался на кожаные сиденья дорогого авто.

По пути домой я не думал.

Ах, время.

Время: 15:15. Четверг.

Дорога домой занимала около четырёх часов. Федеральная трасса встретила меня своей пустотой: только колонны грузовых машин тащили гравий, словно кости какого-то мёртвого карьера. Камни то и дело вылетали из кузовов и сухо щёлкали по асфальту. Я обгонял фуры или сбавлял скорость, прячась от их грязного шлейфа. Изредка мне встречались легковые машины.

На полях был собран урожай: чёрная земля сменялась жёлтым сеном, на котором стоги лежали улитками, в невозможности уползти.  Дождь то наваливался стеной, то исчезал так внезапно, будто кто-то наверху передумывал. На некоторых участках трассы асфальт был сухим. Закат меня не вдохновлял — очередное серое пятно в сегодняшнем дне.

Я приехал в темноту. Двор моего комплекса выглядел как Эльдорадо: яркие фонари отливающие золотом, скамейки и тротуары, выложенные плиткой. Дорогие кофейни, люди гуляющие под моросью дождя с чашкой какого-нибудь Рафа на ванильном. Девушка с зонтом перебежала мне дорогу, я успел затормозить. Спустившись на парковку нулевого этажа, припарковал машину. Осмотрел коврик, на котором плескалась грязь с моей обуви, тяжело вздохнул и вышел из машины. Я поднялся на восемнадцатый этаж и открыл дверь ключом.

Тёплый свет автоматически загорелся в прихожей. Дорогой паркет, тёмные стены и дизайнерские светильники. Кухня с дорогой техникой, к которой я даже не прикасался. Тишина.

Стерильно, как в больнице, и тише, чем на кладбище.

Недовольное мяуканье прорезало тишину, как упрёк.

— Жрать хочешь? — меня встретил мой кот.

Я нашёл его в гаражах ранним утром во время пробежки. Шерсть была поражена лишаём, задняя, правая лапа подбита. Когда я подошёл ближе, он прижался к земле и зарычал. Нет, не зашипел — именно зарычал, всей своей кошачьей звериностью.

Когда я попытался взять его на руки, он вцепился в меня когтями. Я резко одёрнул руку. Он мог бы убежать, но бежать ему было некуда. Мы оба это понимали.

Тогда я снял ветровку, укутал его в неё, чтобы избежать новых царапин, и отнёс домой. Так у меня появился Гараж. Имя прижилось само собой.

Он живёт со мной уже больше пяти лет, но любить так и не научился. Шерсть стала гладкой и блестящей, лапа давно зажила. Он ел томлёную индейку и дорогой корм из сочной говядины, вылизывался на окне с видом на панораму города, но людям так и не научился доверять.

Редкие ласки, которые он позволял себе проявлять, выглядели именно так — недовольное мяуканье, похожее на упрёк.

Я насыпал ему полную миску еды, снял с себя грязную одежду и сразу бросил её в стирку.

Принял душ. Грязь стекала с меня ошмётками и тёмными сгустками, оседая у слива.

Я вышел, не вытираясь до конца, и позволил влажному воздуху квартиры медленно забрать остатки воды с кожи. В зеркале над раковиной на секунду мелькнуло чужое лицо. Нет, это был я. Просто устал.

Устало опустившись на диван, я закрыл глаза. Тишина была плотной, но не пустой: холодильник гудел в углу кухни, и этот бытовой звук почему-то удерживал меня в реальности лучше любых мыслей. Он напоминал, что я всё ещё жив и всё ещё здесь.

Я не заметил, как провалился в неподвижное состояние между сном и бодрствованием.

Резкий толчок в ноге.

Я открыл глаза.

Гараж стоял рядом. Хмурый, недовольный, как всегда. Он посмотрел на меня так, будто проверял, действительно ли я здесь, а не где-то ещё, где проще быть. Потом, будто приняв решение, он осторожно лёг, уткнувшись головой мне в бедро. Почти незаметно — уступка, которую он не собирался признавать.

Я не двигался. Тепло его тела было единственным теплом в квартире.

— Гараж… — тихо спросил я. — Я «чистая» версия своего отца?

Время — 22:35. Четверг. В это время я впервые разрыдался.