Магия слова Иешуа

              Данный текст написан как часть текста "Какие рукописи не горят,
              "http://proza.ru/2026/04/23/1173.
 

     Роман Мастера о Пилате – это роман о человеке, испытавшем кардинальную трансформацию личности под воздействием проповеди бродячего «философа»-оборванца о «добром человеке». Тихое человечное слово, сказанное Иешуа, оказалось наделённым такой силой, что полностью перевернуло сознание  жестокого римского властителя, всю его личностную структуру.
     Мастер изложил своё вИдение (слово «видЕние» здесь тоже было бы как раз кстати), свою версию произошедшего во дворце римского прокуратора Иудеи почти две тысячи лет назад. Версию, отличающуюся от того, что  известно благодаря Левию Матвею (каноническим Евангелиям).   
     И, как выясняется, версия Мастера соответствует действительности. Он «угадал» и воссоздал подлинную историю случившегося тогда. Его интерпретация евангельской истории (личности Иешуа, того, что им было сказано, и как оно подействовало на Пилата)  совпадает с самой истиной.
     Но это значит только одно -  что истина была утрачена (подразумевается, конечно, истина христианства, христианского мифа). Рукопись Левия Матвея, в которой он записывал сказанное Иеуша, как оно было им услышано сообразно особенностям его психики, не терялась. Зато потерянной оставалась  истина и, прежде всего, истина проповеди Иешуа, его слова, как с точки зрения его содержания-смысла, так и с точки зрения его энергии-силы.      
     Заставить поверить в «доброго человека» Пилата! Это же какой силой воздействия, внутренней силой, должно было обладать слово Иешуа?!   Пилат – не какой-нибудь несчастный раб. Он олицетворение позднеримских "добродетелей" - ценностей власти карьерного успеха и богатства.
     Булгаков, наделяя Пилата восприимчивостью к проповеди Иешуа, тем самым занимает критическую позицию в отношении марксистской интерпретации сущности христианства и причин его победы в Римской империи:  марксисты объясняли успехи христианства тем, что его  социальной основой были рабы, испытывавшие невыносимый классовый гнёт.
     Одновременно образ Пилата заключает в себе и полемику в отношении Ф.Ницше, который видел в христианстве «бунт рабов в морали», трактуя христианство как систему ценностей, выражающую «рабскую» психологию.   
     Правда, с Ницше дело обстоит сложнее. Потому что именно интерпретация христианства Ницше послужила одним из мощнейших стимулов в поисках истинного христианства, столь характерных для Серебряного века. Можно смело утверждать, что христианство, которое подверг сокрушительной критике Ницше, - это как раз вера в духе Левия Матвея.   
     Итак, существует рукопись Левия Матвея, но в ней нет истины.  И вот спустя почти две тысячи лет эта утраченная истина оказывается вновь обретённой в романе   Мастера.  В известном смысле  истина тоже «обнаруживается». 
     Почему такое стало возможным? Какое понимание лежит в подоплёке булгаковской истории с художественной реконструкцией реальности ( евангельской, христианско-мифической)*, осуществлённой Мастером?   
     Истина  - то, что случилось однажды как Событие в мире, навсегда в мире и осталось, так или иначе, оказывая своё воздействие в нём (и на него как на некое целое).
     А раз так, то всегда остаётся шанс, что появится человек, который благодаря особой чуткости своего «психофизического аппарата» сможет уловить действие Истины и восстановить её .
     У Булгакова такой человек – Мастер, писатель, наделённый гением восприимчивости («угадывания» Истины) и даром подлинного творчества (творческого воображения – художественного воссоздания реальности).
     Один из самых знаменитых афоризмов Ницше звучит так: «Не вокруг творцов нового шума, а вокруг творцов ценностей вращается мир. Неслышно вращается он». И история Пилата и Иешуа, история того, как мир «неслышно» начал «вращаться» вокруг христианских ценностей человечности, может служить лучшим комментарием к этому афоризму.
                .......         

     Слово Иешуа оказало на Пилата прямое и непосредственное воздействие. Под его влиянием в сознании римского прокуратора произошёл переворот,  «нравственная революция» - если говорить в терминах философии И.Канта (а применительно к роману «Мастер и Маргарита» это более, чем уместно), «Природный порядок» сознания Пилата (ориентация на наличные «природные» цели) трансформировался в «нравственный» с присущим ему «категорическим императивом».
      Это означало очеловечивание Пилата, его переход на позицию человечности. (Итоговая формулировка категорического императива, морального закона, по Канту, гласит: «человек есть высшая цель для человека, а не средство»).
      В сознании Пилата сформировалась нравственная инстанция совести,  перед «голосом» которой, в конечном итоге, отступили как соображения власти, карьеры и прочих земных благ, так и страх наказания императором.  «Муки совести» Пилата - свидетельство того, что слова Иеуша возымели действие.   
      Повторюсь: Пилат  принадлежит к высшим слоям римского общества, и его образ у Булгакова, кроме прочего, служит доказательство несостоятельности марксистского тезиса, согласно которому причины возникновения и распространения христианской религии следует искать в угнетённом положении рабов, в их мечтах о спасении от классового угнетения в «царствии небесном». (Согласно марксистской трактовке это потом уже христианство «перехватили» рабовладельцы и прочие угнетатели, осознав его выгодность для целей классового угнетения, т.е. для себя,  а поначалу христианами были в основном рабы).
      Марксистский тезис входил в противоречие с кантовским принципом чистоты морали. Он не оставлял места для нравственной революции, радикальной перестройки сознания.  И, главное, получалось, что слово Христа не обладало силой добра самого по себе.
      Но Пилат  – представитель рабовладельческого класса, класса угнетателей, а не угнетённых. У него нет никакой личной заинтересованности, никакой корысти в том, чтобы внять слову Иешуа.
      К тому же весь его жизненный опыт опровергает веру Иеуша в доброго человека. Опровергает настолько, что он впадает в мизантропию (приступы мигрени –  физиологической  проявление психического состояния Пилата).
      Поэтому-то случившееся с римским властителем  – это настоящее чудо, и соответственно роман Мастера – это роман о чуде, о чудотворстве слова и самой личности сказавшего слово (Иешуа являет собой высшее единство слова и личности). В этом смысле роман Мастера – роман  о магической силе, присущей слову Иешуа и его личности, т.е. магии человечности.
      С той только существенной оговоркой, что чудо, сотворённое Иеуша, лишено всех тех внешних признаков, которые делают чудо чудом в глазах людей.
      В обычном представлении чудо есть нечто сверхъестественное, не соответствующее опыту или познанным законом природы. И, что важно, чудо зримо являет свою сверхъестественную, высшую природу. Потому приписываемое действию высших сил, оно и служит доказательством их существования («аргумент от чудес»).      
      Чудо же случившееся с Пилатом, незримо. Оно не явлено внешним (природным) образом.
      Преображение Пилата – интимная тайна двоих, его самого и Иешуа. Окружающие могли судить о перемене, произошедшей в Пилате, только по косвенным признакам – по его речам или по странностям в его поведении, не понимая всей сути этой перемены.
      И только Мастеру силой его художественного гения, творческого воображения  дано было не только восстановить события двухтысячелетней давности, как они происходили на самом деле, но и проникнуть в тайну Пилата, "узреть" чудо его преображения.      
         
             В жанре Легенды о Великом инквизиторе.   

     Было время, когда роман «Мастер и Маргарита восхваляли до небес за то, что он способствовал повороту граждан атеистического СССР к Богу.
     Ныне – ситуация совершенно иная.
     Образ Иешуа Булгакову не только не ставят в заслугу, а, наоборот, вменяют в вину – мол, его Иеуша   – человек, а вовсе не Богочеловек.
     При этом к Булгакову подходят с меркой даже более строгой, чем применяемой к Льву Николаевичу Толстому. А тот прямо отрицал Христа как   Сына Божьего, видя в нём только нравственного учителя.      
     Толстой пришёл к такому выводу под влиянием Канта, сделав радикальные выводы из  кантовского учения о морали.
     Но Кант и сам подозревается в отрицании божественной природы Иисуса Христа на том основании, что  для него Христос был идеалом нравственной личности. Личности, осуществившей принцип добра (моральный закон) в своей жизни и потому являющейся гарантом возможности того, что и каждый из нас способен осуществить это.
     Не буду сейчас особо вдаваться в обсуждение темы, кем является Иеуша у Булгакова,  – человеком или всё-таки Богом. (Тем более, в споры по поводу христианских воззрений немецкого философа). Хотя понимание мною  преображения Пилата как чуда, сотворённого проповедью Иешуа, сразу выдаёт, в какую сторону я клоню -))).      
     Пока же только скажу следующее: не следует забывать, что образ Иешуа, хотя и  формировался под влиянием нравственного учения Толстого, но сама личность великого писателя (в ипостаси религиозного мыслителя) нашла отражение в образе Левия Матвея. Что уже  само по себе говорит об определённой критической настроенности Булгакова в отношении религиозного учения Толстого.
     Как известно, в образе Иешуа прослеживается огромное влияние другого столпа русской литературы – Фёдора Михайловича Достоевского.
     Но Достоевский в религиозных вопросах и, прежде всего, касательно богочеловечности Христа,  был  бескомпромиссным оппонентом Толстого, как никто другой отчётливо понимавшим, что  вера в Богочеловека (в его Личность и  в миф о нём) представляет самую суть, сердцевину христианства.         
     А вот то, что Булгаков при создании своего Иеуша отдал предпочтение Достоевскому (по моему мнению, конечно), следует приписать, в свою очередь, влиянию Н.А.Бердяева, который дал блестящую характеристику обоим писателям в аспекте их отношения к Христу (и, что особенно важно, к Слову).  О чём я ещё скажу.   
     При анализе образа Иеуша в связи с Достоевским упоминают  роман «Идиот»: сходство булгаковского персонажа - «безумного мечтателя», «бродячего юродивого», «явно сумасшедшего человека»,  с  героем «Идиота» очевидно. А также обращаются к Легенде о Великом инквизиторе из «Братьев Карамазовых».
     И вот ту я снова возвращаюсь к теме магии слова Иешуа, сотворённого им чуда преображения Пилата.
     Так, К.Н.Атарова замечает, что тема чуда в романе Булгакова решается подобно тому, как она решена в Легенде о Великом инквизиторе.
     «Все чудеса в «Мастере и Маргарите» связаны с действиями дьявола и присутствуют в московских главах, причем в травестийной форме (вместо исцеления прокаженного — исцеление Жоржа Бенгальского, которому вновь приставили оторванную голову; вместо воскресения Лазаря — оживление Бегемота, расстрелянного чекистами; вместо чудес в Канне Галилейской — превращение крови барона Майгеля в виноградное вино, и многое другое)».
    «В ершалаимских главах тема чуда практически отсутствует (если не считать чудом понимание состояния Пилата, страдающего от гемикрании, хотя и здесь дано вполне материальное объяснение догадки Иешуа, и предчувствия Иешуа, что с Иудой случится какое-то несчастье). Представляется, что Булгакову нужен герой, который может противопоставить силам зла лишь собственную нравственную (а не сверхъестественную) силу» (1).

                .......
      
     Атарова права - действительно,  как и в Легенде об инквизиторе Достоевского, в «Мастере и Маргарите» чудеса связаны с Дьяволом, с Воландом. Иешуа же предстаёт, «вооружённый» исключительно словом любви (высшей человечности и милосердия), без ореола «чуда, тайны и авторитета». Он  никак не демонстрирует того,  перед чем, согласно Великому инквизитору, люди всегда готовы преклониться и на чём строится господство религии и церкви (у Достоевского – католической) (2).
     Иешуа не творит чудес, он полностью открыт, совершенно, до конца искренен, бесхитростен  - и в своих речах, и во всём своём поведении, он не ссылается на Бога, не обещает «мира иного» в смысле сверхъестественного (это уже Левий Матвей отсебятину напишет), не угрожает никакими карами.
      Он, конечно, «гнёт свою линию», и продолжает говорить о «добром человеке», представ перед судом «жестокого прокуратора», но при этом выглядит каким-то "человеческим, слишком человеческим" (воспользуюсь формулировкой Ницше). Не потому ли нынешние критики не видят в нём ничего божественного, не признают в нём Бога? Не забыли ли они, что Христос кроткий и смиренный? ("ибо я кроток и смирен": от Матфея 11:28-30)? Глядишь, так и самого Христа восприняли бы как жалкую личность.
      Булгаков вслед за Достоевским лишает своего Иешуа всего, что вступало бы в противоречие со свободой человеческой воли, что могло бы нарушить чистоту выражаемого в его образе принципа свободы (добра, человечности, любви, истины).  Но если так, то с какой стати я говорю применительно к нему о чуде и магии?
     Здесь придётся сделать отступление. Ещё в самой первой своей заметке о «Мастере и Маргарите» я писала о мистериальном характере романа ("Заметки о романе Мастер и Маргарита. Предисловие". http://stihi.ru/2017/09/27/6555). В  жанре мистерий однозначно написаны иудейские сцены романа.   
      Булгаков, работая в театре, конечно, ознакомился с историей театра – с древнегреческими трагедиями («козлиными песнями») и  во многом наследующими им средневековыми мистериями. Но решающую роль в возникновении интереса к этому жанру у него, по всей видимости, сыграла Легенда об инквизиторе.
     «Кошмар в клетчатых штанах», являющийся Алексею Турбину в «Белой гвардии»  (в котором просматриваются некоторые черты будущего образа Коровьева –Фагота),  отсылает не только к «Бесам» (это роман Достоевского читал Алексей перед сном), но и к «Братьям Карамазовым» и к Легенде о Великом инквизиторе (3).      
     Встретившись с Алёшей в грязном трактире, Иван Карамазов рассказывает тому эту, сочинённую им самим притчу из 16-го века о пришествии Христа в Севилью, где свирепствует инквизиция, на кострах горят еретики. При этом Иван даёт солидную информационную справку о жанре своей «поэмки».
      «Видишь, действие у меня происходит в шестнадцатом столетии, а тогда, — тебе, впрочем, это должно быть известно еще из классов, — тогда как раз было в обычае сводить в поэтических произведениях на землю горние силы. Я уж про Данта не говорю. Во Франции судейские клерки, а тоже и по монастырям монахи давали целые представления, в которых выводили на сцену Мадонну, ангелов, святых, Христа и самого бога. Тогда всё это было очень простодушно».  Иван ссылается на роман В.Гюго «Собор Парижской Богоматери», в котором описывается такое представление, а также рассказывает об аналогичной практике , существовавшей в допетровскую России, «в татарщину».
      «Ну вот и моя поэмка была бы в том же роде, если б явилась в то время. У меня на сцене является он; правда, он ничего и не говорит в поэме, а только появляется и проходит»
      Стоит обратить внимание на замечание Ивана, что Алёше о средневековых театральных  представлениях на религиозную тему, т.е. мистериях, должно быть хорошо известно «со школьной скамьи». Сейчас при трактовке «Мастера и Маргариты» часто забывают, что многое из того, что стало для нас в силу полученного образования «тайной за семью печатями», для Михаила Афанасьевича и его круга  было знанием на уровне школьного образования.      
     Визуальный, наглядный характер Легенды, её, в этом смысле, театральность (неслучайно Иван говорит «на сцене является он») отчётливо проступает в критическом комментарии к ней, данном Василием Розановым.
     А книга Розанова «Легенда о Великом инквизиторе» (1902), в которой он назвал рассказанную притчу душой романа «Братья Карамазовы», стала вехой в русской культуре и едва ли не определяющим событием в истории того, что называется Русским религиозным Ренессансом Серебряного века.
     « …и Иван начинает.
   Сцена переносится в далекую страну, на крайний запад, века раздвигаются, и открывается XVI столетие <…> Еще дальше, в темной глуби времен, виднеется бедная обожженная солнцем страна, где совершилась великая тайна искупления, была пролита на землю кровь за грехи этой земли, для спасения страждущего человечества».
   «Сцена сдвигается, и рассказ сосредоточивается. Открывается Севилья, на знойные улицы которой спускается тихий вечер. Толпы народа расходятся туда и сюда; вдруг появляется Он…»
    «Вечер кончается, и настает "тихая и бездыханная" южная ночь. Воздух горяч еще и сильнее наполнен ароматом цветущего лавра и лимона»
     Точно также, как только Воланд начинает рассказ,  "века раздвигаются" перед Берлиозом и Бездомным, и "на сцене появляется" сначала Пилат, а потом и ОН. Только в отличие от притчи рассказываемой Иваном, Иеуша у Булгакова говорит.   
      
                .......

     Следуя указаниям Ивана Карамазова, сочинённую им «поэмку» надо отнести по жанру к  мираклям.
     Если средневековые мистерии – это масштабные массовые представления, основанные на библейских сюжетах, то миракли (от лат. miraculum – чудо) –разновидность средневековых мистерий, сюжетом которых было жития святых (  чудесное спасение святым какого-либо праведника), либо чудо Богородицы.   
     Приведённые Иваном примеры – описание представления в «Соборе Парижской Богоматери» Гюго, а также популярное в допетровской России «Хождение Богородицы по мукам» подтверждают, что речь идёт именно о мираклях.
     В словаре Брокгазуа и Ефрона есть довольно обстоятельная статья, посвящённая мираклям, за авторством известного филолога А.Кирпичникова.         
     Там он пишет, что латинские миракли сочинялись (в рифмованных стихах) и разыгрывались большей частью студентами  и  молодыми  клириками   накануне   праздника святому.
     Так и Иван называет Легенду поэмой, хотя она не написана стихами. А написал он её в двадцатидвухлетнем возрасте - за год до встречи с Алёшей, видимо ещё в бытность студентом. Ивану в романе 23 года.
     Интересно, что и Булгаков, если судить по его черновикам 1928-1929 гг., поначалу не отличал «роман о Понтии Пилате» от антирелигиозной поэмы Ивана Бездомного» (4).
     Его Иван – не только ровесник Ивана Карамазова, ему тоже 23 года, но и своего рода студент, поскольку внимает лекции своего учителя – редактора журнала  «Богоборец». Хотя по умственному уровню он, конечно, - полная противоположность развитого не по годам Ивана, главное «горе» которого как раз «от ума» (рационализма).
     Но впоследствии булгаковский замысел кардинально изменился -  появился Мастер, и его роман о Понтии Пилате стал опровержением поэмы Ивана (уж по части «морального облика» Иисуса Христа точно).
     Кстати, поэма Ивана Бездомного вполне могла послужить основой мистериального представления. Получившие широкое распространение в послереволюционной России грандиозные массовые инсценировки и театрализованные агитшествия имели выраженный мистериальный характер.
      Что же касается средневековых мираклей, то в своей энциклопедической статье Кирпичников также отмечал, что они «давали большую свободу  творчеству  и  изображению  реальной  действительности, нежели  другие  роды  средневековой  драмы,  и  именно   из   них, при благоприятных условиях, могла бы развиться новая художественная драма». Их авторы иногда отступали очень далеко от сюжетов оригинальных житий и описаний чудес Богородицы, давая волю своему художественному творчеству.
     Мы видим, что и  Иван как автор Легенды о Великом инквизиторе допускает большие вольности, причём, выходя за традиционные сюжетные рамки миракля в область сюжетов, в которых действующим лицом является Христос.
     Он сочиняет пришествие Христа в Севилью, хотя и оговаривается, что придуманный им сюжет - это не обещанное Второе пришествие Христа, когда (в отличие от первого пришествия в смиренном образе), он явится во славе, с небесным воинством, для совершения Страшного суда и установления вечного Царства.
     У Ивана Христос предстаёт по-прежнему в смиренном виде. Настолько предельно смиренном, что после заключения его Великим инквизитором в тюрьму и обещания сжечь как еретика, если тот не уйдёт, ничего не говорит, не пытается как-то объясниться в ответ на бросаемые ему обвинения, а только целует своего гонителя в уста.
            
                Продолжение следует.   

          

1.К. Н. Атарова.  Атарова Ксения Николаевна. Диалог через эпохи. След Достоевского в «Мастере и Маргарите»
2. Н.А.Бердяев в рецензии на книгу В.Розанова "Легенда о Великом инквизиторе"
пишет, что, хотя Достоевский придал своему Великому инквизитору "католическую внешность", на самом деле этот "странный старик", который "соблазняет людей принудительным счастьем", является под "бесконечным разнообразием образов".   
3.В конце романа Достоевского Ивану, ставшему инциатором убийства отца, является чёрт и  весьма язвительно напоминает о некогда сочинённой им Легенде о Великом инквизиторе (глава «Чёрт. Кошмар Ивана Фёдоровича»).
4/ Гумерова А.Л. «Поэма о Великом инквизиторе» и «Роман о Понтии Пилате» // Достоевский и мировая культура. М., 2003. № 17