Терминология и методологические уточнения

         
 


Прежде чем перейти к анализу исторических событий, необходимо прояснить позицию автора и используемый терминологический аппарат. Это позволит избежать двойственности в оценках и обвинений в смешении жанров — научного и теологического.
               

    Использование терминов «Теодицея» , «Теодицея войны»  и  «Анти-теодицея»

     Термин «теодицея» был введен Лейбницем(  1646-1716  )  для философского обоснования совместимости страданий в мире с убеждением в том, что миром правит  добрый и всемогущий Бог. Однако автором первой христианской теодицеи был  еще блж. Аврелий Августин( 354-430 ) , который примирил  всемогущего , доброго Бога и зло, так как всю ответственность за несовершенство мира несет не Бог, а человек, поскольку  он обладает свободой воли.  Лейбниц к аргументу Августина о  происхождении зла из свободы добавляет, что физическое зло  попускается Богом  как «воспитательное средство».
     Опыт массовых страданий и смертей в ХХ веке заново  поставил проблему теодицеи. Под вопрос было поставлено и само Божественное всемогущество.
Ввиду того, что классические способы богооправдания как правило слишком абстрактны и не работают  перед лицом конкретных страданий и теми, кто вынужден их претерпевать,предлагаются  новые подходы к теодицее, которые не  вписываются в классическое учение, поскольку  ставят всемогущество и справедливость Бога на второй план, о чем не могло идти и речи в более ранних подходах:любое всемогущее существо, которое способно предотвратить  ужасы войны и  пр, но не делает этого, не заслуживает какого-либо оправдания.
     Критик может заметить , что  выражение «теодицея войны» является терминологически некорректным. Классическая теодицея пытается оправдать Бога при наличии зла. В данной книге этот термин  используется метафорически, т.е. не в узком богословском смысле, а как обозначение идеологического механизма, с помощью которого система оправдывала насилие, прикрываясь именем Бога.
     Говоря  о «теодицее  войны», автор  имеет в виду не «критику Бога» перед лицом массовых убийств в войне, а попытку религиозного оправдания войны  «божественным планом»,«божественной необходимостью» и пр., т.е.  то, как система  "использует " теодицею.Этому механизму  противопоставлена  традиция «анти-теодицеи» , рассматриваемая как протест личности против  насилия. „Анти-теодицея“ не является отрицанием веры, но становится защитой от попыток использования механизмов теодицеи для легитимации войн .Это этический бунт: никакая «высшая цель», никакой «государственный интерес» и никакая «воля небес» не могут быть приняты как оправдание страдания конкретного человека здесь и сейчас.

              Статус источника

     Для целей данного исследования текст Евангелия рассматривается не как объект веры или «объективная хроника», а как базовый нормативный документ.
Обращение к тексту Нагорной проповеди обусловлено не конфессиональными причинами, а тем, что данный текст является первоисточником этических норм, официально декларируемых христианством.
Для анализа средневековой системы этот документ необходим как базовая точка отсчета. Чтобы понять механику "спайки" церкви и государства, нужно сопоставить конкретные исторические действия Вселенских  Соборов с теми текстами, на которые эти Соборы ссылались как на высший авторитет.Без анализа этого первоисточника невозможно оценить масштаб последующих юридических и догматических искажений, совершенных Системой.
     Автор сознательно дистанцируется  от догматических споров о природе Христа. Для целей  исследования  важно другое - столкновение двух непримиримых логик  :  с одной стороны, — радикальный этический призыв Евангелия, с другой — политический прагматизм Средневековья.
     Для неверующего (или скептика) Нагорная проповедь имеет значение не как «слово Бога», а как высшая точка этического радикализма в истории человечества. Даже если рассматривать текст Евангелия исключительно как человеческий документ, он ставит планку, которую невозможно игнорировать- это ультиматум насилию.
    Цитируя  Иисуса или используя термины вроде "Царство Божие", автор  обращается  к первоисточнику, на котором была построена европейская цивилизация. Цель автора -—  найти ответ  : как и в какой момент слова  Христа о «любви к врагам» были переплавлены в оправдание войн.

               

                       Влияние Льва  Толстого

      Читатель может заметить в тексте влияние этического рационализма Льва Толстого.  Его метод позволяет обнажить разрыв  между провозглашенной этикой и политической практикой, который соборная система на протяжении веков пыталась скрыть за сложностью догматов.
Таким образом, книга строится не на „споре с Богом“, а на анализе технологии подмены смыслов  : как и какими методами «сакральный меч» был вложен в руки государства и почему этот процесс стал возможен внутри христианской традиции.
     Критика может упрекнуть  автора  в том, что в работе  Лев Толстой порой заслоняет собой исторического Иисуса. Но это неизбежно: там, где историческая наука бессильна дать этическую оценку кострам Инквизиции, вступает голос совести — и в этом смысле традиция Толстого, Иова и Экклезиаста является для  автора  единственно возможным противовесом средневековой "сакрализации меча".

                           «Смешение жанров»

    Это "смешение" —  намеренный прием.  Автор  исследует  не "голую историю" и не "чистое богословие", а историю идей в их политическом воплощении.Для  этой задачи неважно, является ли Евангелие "объективной хроникой",- важно, что Соборная система относилась к нему как к хронике.  Евангелие в данном случае является  "чертежом", который средневековые "инженеры власти" перерисовали под свои нужды. Автор цитирует  известных библеистов и  историков ,чтобы показать реальный  исторический контекст, и цитирует Писание, чтобы показать, как этот контекст был искажен идеологами «спайки» церкви и государства.