Дауншифтинг или жертва ИМКР и НОД

       Олег Сидоренко «гужбанил» всю ночь. Делал он это залихватски и напропалую. Обретаясь в приятной компании, окруженный юными студентками. Дело обычное, вполне себе житейское.  Где еще так вдоволь и душевно можно подхарчиться курсанту военного училища, как не в общежитии педагогического института? В каком другом месте девушки так легко и безоглядно отдадут ему свою невзыскательную любовь…
    
       Повод для загула у Олежки был очень даже весомый, можно сказать что и судьбоносный. Молодой человек вступил в партию. Коммунистическую, потому что других в то время, в конце 80-х годов века минувшего, у нас в стране и в помине еще не было. Вернее будет сказать, что не «вступил» Олег в стройные партийные ряды, а извивающимся на брюхе ужом пролез в них, просочился, прополз. Всеми правдами и неправдами пробрался, потому что парень этот числился редкостным прощелыгой, двоечником и постоянным «залетчиком». Норовившим при всяком удобном случае «дисциплину безобразить», как в армии нашей принято выражаться. До того дошло, что командир роты, капитан Савельев, начинал мгновенно грустить от одного только воспоминания о существовании в его подразделении этого отпетого негодяя…
 
       Олег вырос на морском приволье в городе Мариуполе. Парень этот отличался необычайной хитростью и пронырливостью. Весёлый такой молодой человек, жизнерадостный, болтливый. Он представлял из себя классический типаж "хохол обыкновенный", типичный представитель южнорусского этноса. Причем во в многих поколениях своих предков. Мне за годы жизни довелось поездить по миру, пожить в разных местах. Вывод для себя сделал однозначный – чем больше солнца над головой человека, тем раскрепощённее его нрав, шире улыбка на лице, длиннее язык, витиеватее речь. Грека или итальянца не сравнить с каким-нибудь датчанином или угрюмыми шведом. Житель Краснодара, скажем, Одессы ли, будет выглядеть инопланетянином на фоне обитателя стылых наших северных городов. Хоть Перми, хоть Томска. Про Якутск с Норильском даже и рассуждать страшно. Так что Олег в общении с окружающим миром щедро делился  всей накопленной им в детстве энергией солнца и моря...
 
       Партийный же билет в то время считался чуть ли не индульгенцией от всех грехов, заветным пропуском к карьерным высотам и сладостям жизни. Однако тяжёлый обоз накопленных за четыре года грехов тянулся за Олегом  по бездорожью училищного бытия.  Все помнили о его "залетных заслугах", и никто не хотел давать курсанту Сидоренко рекомендаций для продвижения по партийной линии. Еле - еле он выпросил заветные бумажки у двух старых тыловых прапорщиков, земляков своих. Таких же пронырливых хохлов, давно уже пополнивших своими личностями многомиллионный реестр членов КПСС. Сделавших это, разумеется, исключительно в личных и сугубо корыстных целях. За несколько бутылок водки обрел курсант Сидоренко заветные рекомендации, и возликовала душа его. Выдохнул с облегчением, а потом не без приключений прошёл партком и партийную комиссию училища. Потому только сложилось всё так для шалопая, что начальников время поджимало, надо было быстрее выравнивать статистику по выпускному контингенту, решать все бумажные вопросы, а не цепляться к грехам прошлого. Всяк не без греха, вот Олежке и списали прошлое авансом на примерное будущее. Отпустили Олегу грехи. Но поторопились отцы командиры. Даже спьяну и в разгулявшемся своем воображении они и представить себе не могли того, во что им выльется их "всепрощение"...
 
        Когда Олег получил партийный билет, он тут же отбил на малую родину телеграмму двусмысленного содержания. Повторив в ней почти слово в слово текст из повести Довлатова «Компромисс»: «Поздравьте тчк коммунисты батальона избрали меня своим членом тчк…». После чего молодой человек сразу же выдвинулся в сторону общежития педагогического института, не минув на своем пути  ликеро-водочный магазин. В котором каждая продавщица прекрасно знала и чтила курсанта Сидоренко как постоянного покупателя. Отгуляв свое на славу в прелестной компании и проведя оставшиеся до рассвета часы в объятиях одной из студенток, Олег вернулся в училище.

         Он шел, никого не трогая, в расположение своей курсантской роты. Солнце светило ярко, и его сияние при утренней июньской свежести неимоверно вдохновляло парня. Отзывалось в его ликующей душе чуть ли неземной благодатью. Еще бы! Олег чувствовал себя марафонцем, преодолевшим тяжелую дистанцию длиной в четыре года и уже протянувшим руку к финишной ленте. Да еще и триумфатором, обретшим заветную красную партийную книжечку. Лежавшую к кармане у самого сердца. Гревшую душу, открывавшую широкие жизненные горизонты.  Оставались последние метры дистанции.

         Ему, пока еще курсанту, уже пошит полный комплект офицерской формы на все сезоны и случаи жизни. Приказ о присвоении  первого офицерского звания лежал в далекой Москве на столе министра обороны в ожидании скорого подписания. Через две недели приказ этот будет торжественно зачитан на плацу и начнется у него, хитровыделанного прохвоста, совсем другая жизнь. Наполненная серьезными делами, но и насыщенная радостями. Да и не где-нибудь, а в Германии, в составе лучшей мире группировки войск, на передовых рубежах державы. Одним словом, пребывал Олег в состоянии полнейшей умиротворенности и душевной  гармонии…
 
        Курсант Сидоренко мог бы долго еще наслаждаться своим радостным настроем на грядущие великие дела, только... Не принес ему счастья его партийный билет. Такая оказия вышла с Олегом, над которой потом еще долго потешался  весь личный состав училища. Сотрясаясь от гомерического смеха, но при этом и немало сочувствуя судьбе такого незадачливого «члена партии». Случай вышел из разряда «нарочно не придумаешь». Помимо всеобщей забавы, то происшествие заставило изрядно попотеть в раздумьях товарищей командиров и начальников. На предмет того как дальше быть и что теперь делать.

       Общеизвестно, что меру следует знать, а порядок – блюсти. Вести себя нужно скромно, особенно с похмелья. Границ не переходить, сущности без необходимости не преумножать. Олег же, вдохновленный шаловливой разнузданностью нравов женского общежития, пренебрег этими простыми истинами. Ему в то злополучное утро до казармы оставалось дойти всего каких-то метров двести, как внезапно наткнулся курсант Сидоренко на дежурного по училищу. Видимо, была на то воля провидения, подсуропившая загулявшему хлопчику такой «подарок» в преддверии выпуска…
 
      Дежурство в тот ясный день нес подполковник Глущенко, коего величали Прокопием Тарасовичем. Числился он по штатному расписанию старшим преподавателем  кафедры научного коммунизма, что само по себе уже внушает. Товарищ этот был весьма строг даже по отношению к самому себе, а что уж говорить об обучаемых им курсантах. В общем, встретились ранним утром на пустом училищном плацу два одиночества. Странники во Вселенной, пара весьма живописных хохлов.
 
      Олегу бы тогда просто трезвым притвориться, мимо пройти, заученным движением поднести руку к своей дурной башке. Отдать воинское приветствие как положено, да пройти себе мимо и восвояси, судьбу не испытывать. Только вот вожжа парню под хвост попала, бес попутал. Все вкупе… Не иначе, не выветренное до конца хмельное зелье всему виной…
 
      Узрев подполковника Глущенко, Олег сразу же вспомнил былое и мгновенно перестал принадлежать самому себе. Причиной тому стала прошлая, давняя обида. Старые личные счёты  лежали на весах отношений курсанта и товарища подполковника. Они – то и перевесили всё...

      Предыстория описываемого события случилась за год до роковой встречи на плацу, когда Олег завершал третий курс своего обучения. Летняя сессия подходила к концу, и курсанту Сидоренко оставалось всего-то ничего - только лишь сдать последний экзамен на несчастную троечку. Потом наградой за труды в учебе получить заветный отпускной билет и со счастливой улыбкой предвкушения радостей жизни убыть в летний отпуск. На родимое побережье Азовского моря. К сонму своих южных подруг. Только экзамен тот предстоял по предмету весьма интересному, редко где изучаемому, ну а сейчас и вовсе ушедшему в небытие. Сия учебная дисциплина называлась весьма многословно, напыщенно и труднопроизносимо на русском языке. В аббревиатуре это звучало как  ИМКР и НОД.
 
      В переводе на русский язык это означало «История международного коммунистического, рабочего и национально – освободительного движения». Олег был обычным советским человеком по своему воспитанию и наполненности школьной программой обучения. Он вполне сочувствовал хоть Патрису Лумумбе, хоть Нельсону Манделе. Что интересно, курсант Сидоренко самым краешком памяти помнил даже о том, кто такая Анжела Девис. Он искренне ненавидел мировой сионизм и экспансионистскую политику государства Израиль. Не любил Голду Меир, терпеть не мог Моше Даяна. Зато очень уважал Ясира Арафата. Короче говоря, Олег готов был на все лады петь дифирамбы борцам и воителям за свободу обездоленной части человечества. Угнетаемой и эксплуатируемой империалистами да разными прочими сионистами. Сложность для курсанта Сидоренко состояла только в одном – на лекциях по этому предмету он предпочитал сладко посапывать в грезах сновидений. Конспектов не вел, в учебники не заглядывал, самонадеянно полагая, что как-нибудь, да на авось, да зная кто такой Ясир Арафат... Ну а подвешенный от рождения язык глядишь, сам собой вожделенную оценку «удовлетворительно» и ухватит. Выкружит ее неистощимым южнорусским словоблудием…
    
       Когда вытянул курсант Сидоренко свой экзаменационный билет, взору его предстал вопрос про всемирно-историческое значение деятельности и неустанной борьбы товарища Джавахарлара Неру… Что – то средиземноморское, итальянское почудилось хлопцу в имени знаменитого индийского лидера. Отвечая Прокопию Тарасовичу на вопрос, Олег соловьём залился про легендарное сопротивление нацизму на Аппенинах, явленное человечеству в годы второй мировой войны. Нес несусветную чепуху про самим же им выдуманные героические подвиги тамошних партизан. Плёл всё, что когда либо видел в фильмах и помнил из уроков в школе. Приплетал к собственной словесной белиберде все детские ассоциации и воспоминания. С воодушевлением нес откровенную ересь о том, как главный деятель итальянского сопротивления, настоящий коммунист легендарный товарищ Неру своим страстным партийным словом и личным примером поднимал весь народ. Самоотверженно вел гордых потомков римлян на борьбу с ненавистным врагом. Утверждал, что от этого личного подвижничества народного героя земля горела под ногами подлых немецких оккупантов. Как и сочувствовавших им итальянских фашистов. Товарищ подполковник, курсант Сидоренко ответ закончил!
 
       При этом слово «Джавахарлал» Олег  выговорить так и не смог, по причине излишней витиеватости этого имени. Отделывался экзаменуемый только легко произносимой фамилией героя. Что примечательно - с ударением на последнем слоге. Мол, товарищ НерУ был ещё тем ясным соколом, воспетым впоследствии эпосом итальянского народа.
 
       Разумеется, слышимое было для преподавателя форменным святотатством. Он чтил свой предмет, а больше всего - главных  субъектов борьбы за дело всего прогрессивного человечества. Тем не менее,  подполковник Глущенко выслушал фантазийное словоблудие экзаменуемого до конца. Больше из любопытства. После чего улыбнулся широкой улыбкой змея, предвкушающего поглощение своей добычи. Даже похвалил курсанта за первичные начатки эрудиции. За то, что этот лопоухий простофиля хотя бы краем уха, но все-таки где-то и что–то слышал о самом факте итальянского сопротивления. Но в итоге суровым голосом подвел итог экзамена, и резюмировал, что не ту стезю жизненную Олег выбрал. Что Вам, товарищ курсант, лучше было бы сказочником в какой–нибудь детский журнал устроиться. Потому что хорошо у вас сочинять получается буквально на ровном месте. Нести такую вот откровенную околесицу, не моргая при этом ни одним глазом. После чего старший преподаватель кафедры научного коммунизма подполковник Глущенко поставил курсанту Сидоренко в экзаменационной ведомости твёрдую двойку  и  порекомендовал получше  подготовиться к следующей попытке сдачи такого важного экзамена. То для Олега был самый настоящий приговор к высшей мере наказания. Потому что тем, кто не сдавал сессию в полном объеме, отпускной билет не выдавался. До полной ликвидации всех задолженностей по учебе...
 
         Мольбы, слёзы, предъявление билета на самолёт, до вылета которого оставались считанные часы… ничего не действовало на непреклонность товарища подполковника.  Пустое кресло воздушного судно улетело к морским берегам в одиночестве. Оставив своего пассажира в опустевшем казарменном помещении. Догрызать твердь научного гранита…
 
         Мысленно и в великой печали попрощавшись со своим посадочным местом в улетевшем авиалайнере, Олег весь вечер бегал в одиночестве по огромной опустевшей казарме. Он громко ругался, клял подполковника Глущенко на чем свет стоит и извергал из себя громкие проклятия в адрес преподавателя. Имя «Прокоп Пидарасович», как он нарёк подполковника Глущенко Прокопия Тарасовича, сразу же стало нарицательным для "великолепной пятерки" таких же, как Олег горемык. Оболтусов, не одолевших с первой попытки высокую планку летней сессии. Задержавшихся для подготовки ко второму заходу. Успокоившись, курсант Сидоренко все-таки взял себя в руки и огромным усилием воли заставил себя первый раз в жизни открыть учебник по злосчастному предмету…
 
        Спустя пять дней после начала отпуска Олег кое – как сдал  экзамен по уже ненавидимому им предмету "ИМКР и НОД". Получил свою заветную тройку. Он даже научился выговаривать имя «Джавахарлал», хотя уже трижды его и проклял. Как и всю национально – освободительную борьбу индийского народа против беспощадных английских колонизаторов. Дни, вычтенные  из его летнего отпуска, не давали парню покоя. Он искренне считал содеянное преподавателем грабежом среди бела дня и совершенно ополчился в душе против виновника своей беды. Великую нелюбовь затаил внутри себя…
 
        Вот волею судеб и вышло так, что год спустя довелось ребятам опять встретиться. Один на один, на пустом училищном плацу. Увидел Олег своего недруга, и его душа, так тяжело раненая год назад, вострепетала зовами к немедленному возмездию. Парню так захотелось высказать все недосказанное, что почувствовал он великий нервный зуд внутри своего естества. Да не просто высказать, но еще и хоть как то утвердить моральное превосходство над преподавателем. Взыскать свое, предъявить личные счета к оплате. С процентами. Вот товарищ Сидоренко и  не преминул воспользоваться своим шансом. Даже неуёмный восторг от обретения заветного партбилета не смог пересилить горечи старой обиды, изглодавшей всю курсантскую душу.  Этому неосторожному, импульсивному решению весьма способствовало то обстоятельство, что в голове Олега все ещё бурно «шумел камыш» от изобилия принятого накануне на грудь.
 
       Последующие события начали развиваться стремительно, с места в карьер. Не помышляя вовсе о полагающемся воинском приветствии, совершенно наплевав на субординацию,  Олег окинул дежурного по училищу своим не прояснившимся еще, замутненным взором и очень недобро молвил:
 
       - Ну здравия, тебе, подпол ! Сдаётся мне, что ты совсем не по прямому своему делу тут бродишь. Нарушаешь, обязанности дежурного не выполняешь!
 
      Вышколенный, по-военному правильный до сияния изнутри, товарищ преподаватель аж вздрогнул от такого неожиданного захода с «бубновой масти». Даже немного растерялся он, несмотря на всю свою внутреннюю твердокаменность. Но опомнился подполковник Глущенко быстро и ответил Олегу весьма строго, в обычной своей манере:
         
      - Товарищ курсант! Что Вы себе позволяете?! Вы кто? Представьтесь немедленно!
      - Эй, подпол, а ты меня разве не помнишь, а, пидарасыч гнойный? Это же ты, сучара, мне двойку на экзамене влепил год назад. Это из – за тебя, козлопидора, я чуть отпуска не лишился. Помнишь ты такое, сволочь поганая ? В конце третьего курса. Не помнишь. Нет? Но я вот не забыл, гнида ты книжная.
      
      Олега несло. Через непотребство своих слов он с великим для себя удовлетворением выплескивал всю свою потаенную старую обиду. Целый год томившуюся внутри его естества.
 
      Ошалевший, но уже пришедший в себя преподаватель,  целый кандидат философских наук, быстро нащупал правой рукой пистолетную кобуру. Не обращая на это никакого внимания, разошедшийся курсант продолжал неистовствовать. Олега попросту несло:
 
       - Как ты службу несёшь, гад? Чего шляешься не по делу да с утра пораньше по плацу? Из самохода явно ползёшь, к бабе своей небось ходил, а пост свой в дежурке бросил, да?
       - Товарищ курсант, придите в чувство уже! – ошеломленный подполковник Глущенко сделал последнюю попытку утихомирить барагоза, привести его в чувство. Преподаватель хоть и выпучил глаза в полнейшем изумлении от творящегося, но самообладания и твердости голоса не утратил.
       - Да хрен ли ты мне тут поешь! Товарищ курсант, товарищ курсант, - Олег с видимым удовольствием поддразнил преподавателя, - да лейтенант я уже, понял ты, целый лейтенант я. Министр приказ уже подписывает.  Возьми это в свою башку. Она у тебя все же книжная, хоть и тупорылая. Но только вот скажи - почему ты, Прокоп Пидарасыч, службу не несёшь как положено, училище родное не охраняешь ? Кто, я что ли его за тебя охранять буду на тумбочке твоей в помещении дежурного, а? Докладывай ! А потом прощения просить у меня будешь! За испохабленный мой отпуск!
 
       Курсант Сидоренко в своем неистовстве заплыл очень далеко. Берегов разливанного моря личного негодования юноша уже не видел. Истомившееся и накопленное за год выплеснулось из глубины души и торжествовала душа Олега от происходящего…
 
       Прокопий Тарасович не захотел разделить этот восторг курсантской души. Видя, что тщетны все его попытки словесного убеждения, он быстро сориентировался. Решил использовать механизм принуждения, строго по канонам военной науки. Всё – таки мужик нёс службу при оружии и опыт обращения с ним имел. Хоть и числился армейской интеллигенцией с научными регалиями, а всё же и сам он когда – то, в молодости лейтенантской, умел хвосты на кулак наверчивать своим подчиненным бойцам. Так что чёткий удар рукояткой пистолета в аккурат в центр лобовой кости мгновенно отправил Олежку в состояние временного небытия…
 
       Уже минут через пятнадцать бедолага осваивал нары на гауптвахте в караульном помещении. Он валялся на голых досках со крученными руками. Остатки хмельного из него выдуло сразу. Приходя в себя, курсант Сидоренко, быстро избавился от избытка нахлынувшего на него «вдохновения». Недавно вспыхнувший праведный гнев улетучился. По мере просветления сознания перед Олегом со всей неумолимостью начали  вставать сущностные вопросы его личного бытия. Теперь уже, скорее всего, не самого завидного:
      
        - Ну вот нахрена мне, козлу, был нужен баян ? Чего спокойно было не дойти до расположения роты? Теперь – то как быть? Отметелят же  со всех сторон по служебной и общественной линиям. Да еще, может, и звания лейтенанта  лишат. Ну а если в трибунал и в дисбат отправят… А партия опять же, только ведь вступил, выгонят же теперь...

        У страха глаза велики. Давая себе пугающие воображение ответы на эти сущностные вопросы, Олег стремительно терял остатки недавнего куража. Понимание неотвратимости предстоящего сурового наказания не добавляло парню оптимизма. Он вдруг совершенно ясно осознал, что серьезной порки ему теперь уже никак не избежать. От этого наступившего прояснения в голове набедокуривший курсант застонал, нет, скорее даже жалобно заскулил и начал методично раскачиваться, пробуя своим лбом крепость каменной стены гауптвахты. Нахлынувшее чувство душевного отчаяния глушило физическую боль. Хотя огромный синяк в центре лба, оставленный рукояткой пистолета подполковника Глущенко, уже расцвел лиловым цветом и ярко освещал полумрак камеры...

        Стремительным выдался дальнейший ход событий, ибо времени не было на долгие размышления. Ход начальственной мысли оказался прост и прямолинеен, как ствол кипариса. Выпуск из училища уже на носу, дату мероприятия не перенесешь. Приказы все подготовлены, в Москву на подпись отправлены. Случись такое ЧП на пару месяцев раньше, просто выгнали бы хулигана из училища без лишних разговоров. В стройбат дослуживать срочную службу, как и заведено было. Но теперь то уж вспять ничего не поворотить. В самом деле, не забирать же приказ у Министра обороны для правки, не поймут ведь наверху. Кому нужен шум лишний да сор из избы? Своим же задницам болезненной поркой такая «гласность» выйдет. Опять же форма уже пошита, деньги государевы на все потрачены…
         
        С другой стороны, после такого громкого происшествия не оставлять же этого редкостного подонка, курсанта Сидоренко. Уж из партии изгнать с позором – это как минимум. Чтобы не пятнал негодяй стройные ряды, шествующие в едином порыве. Только в том состояла мощнейшая загвоздка, что невозможно было выпустить из такого весьма статусного военно-политического училища совершенно беспартийного товарища. Это даже не недоработкой сочтут. Как минимум – злостной идеологической диверсией, форменным святотатством. За такое вышестоящие инстанции так разметают клочки училищных начальников по глухим закоулкам державы, что и представить жутко.  Да уж, задачка досталась тогда гражданам начальникам. Уравнение со многими неизвестными. Решить которое требовалось в положении настоящего цугцванга.
      
        Целый «военный совет» пришлось собирать по поводу столь неординарного события. Судили-рядили отцы командиры и порешили - быть посему: из партии негодяя в любом случае долой, но тут же  курсанту Сидоренко было приказано бежать бегом и опять, второй раз в жизни вступать в комсомол.
 
        Пришлось горемыке Олегу за неделю до выпуска очень подсуетиться и немало похлопотать. «Благую весть» до него донес замполит батальона, подполковник Змеев, носивший странное прозвище «Стеклянный»:
   
        -  Пес ты помойный, - истерично крича, взвивался до потолка замполит в своем кабинете, - чего вот  теперь с тобой, гадом таким делать ?
        - Ну простите, товарищ подполковник, - пробовал гнусаво ныть Олег.
        - Да мы тебя, ирода, четыре года прощали. Давно уже выгнать надо было бы, а сейчас – то как от тебя избавиться? Фамилия твоя уже на подпись в списках в Москве лежит. Жаль, конечно, я бы тебя с радостью хоть сейчас отчислил и в стройбат отправил. Для перевоспитания.
        - Хоть здесь мне свезло, - с облегчением вздохнул залётчик.
        - Свезло, ещё как, - с иезуитской ухмылкой парировал Стеклянный. Затем, глубоко затянувшись своей любимой, неимоверно вонючей сигаретой «Прима», товарищ Змеев добавил:
        - Мы тебя, придурка, как в том фильме - "не больно зарежем". Из партии выгоним только. В назидание другим, таким же как ты вахлакам. Надо так, Сидоренко, есть твердые правила игры.
        - Да как же так, товарищ подполковник ? – чуть ли не заорал от отчаяния Олег, - куда же я без неё, без партии нашей родной, как теперь буду?
        - Ничего, переживёшь. Ты прохвост вёрткий, так что потом, в войсках, через годик опять обратно пролезешь в ряды.
        - Ну а мне-то чего теперь делать ? – остолбеневший от изумления Олег задал этот вопрос уже тихим, совершенно растерянным голосом.
        - Тебе, дураку, даю ровно неделю сроку, чтобы обратно в комсомол вступить.
        - Да как так-то? Опять в комсомол, когда я уже коммунист.
        - Ну, коммунистом ты быть перестал, когда мозги свои через горилку пропил. Хороший у тебя партийный стаж вышел, крепкий, почти неделю продержался в рядах. Ладно, прямо вот сейчас лети в комитет комсомола батальона, пиши заявление. Заседание правильное я быстро организую. Дней через пять, перед самым выпуском получишь свой комсомольский билет.
       - Так вроде говорят,  что в одну реку дважды не входят, - с грустью заметил Олег, осознав, что  вердикт ему вынесен окончательный. Без малейшего шанса на пересмотр.
       - Это древние про приличных, нормальных людей так говорили. Долбодятлов и дураков вроде тебя сия мудрость не касается, ты есть исключение из правил. Сам же знаешь, любое правило подразумевает исключение. Так что иди, вспоминай устав ВЛКСМ.
       - Ясно, товарищ подполковник, есть идти и опять вступить в комсомол, - со вздохом ответил Олег, - разрешите идти?
       - Действуй !
      
     Олег выходил из начальственного кабинета на плохо гнущихся ногах, в          состоянии полнейшей оглоушенности. Недели ведь еще не прошло с того светлого дня, когда он, получив заветный партбилет. Так возрадовалась душа парня всем открывшимся перспективам новой, яркой жизни… а вот сейчас ему предстояло стать каким-то непонятным исключением из общепринятых правил жизни. Вновь влиться в организацию, объединяющую передовые ряды советской молодежи. Форменное вышло для Олега унижение, даже почти моральное опущение. Ну или дауншифтинг, как сказали бы в наше время…

      На следующий день курсанта Сидоренко с позором выгнали прочь из рядов коммунистической партии. Он покорно, с тяжелым вздохом сдал свой партийный билет. Только что обретённый, да еще с таким трудом. С великой душевной болью расставался Олег с заветной красной книжкой. После чего, не отпуская грусть со своего поникшего лица, побрел бедолага в комитет комсомола. Чтобы узнать - как это бывает, когда дважды входишь в одну реку. Ему предстояло написать заявление на вступление в ряды молодых, задорных энтузиастов. Ну а затем без двух дней лейтенант Сидоренко направил свои стопы в казарму к первокурсникам. Брать у неоперенных юнцов рекомендации для вступления в комсомол…

       Состоявшееся вскоре заседание комитета комсомола батальона стало воистину настоящей Голгофой для без пяти минут лейтенанта Сидоренко. Конечно, все присутствовавшие знали предысторию развернувшегося действия. Офицерам было дано указание не зверствовать сверх меры, но вот пухлогубые безусые первокурсники – активисты старались явить себя на общественной работе в полной красе. Показать  начальственному оку собственное "я" с идеологически верной стороны. Потому что молоды они ещё были, негласные правила социалистического общежития только-только начинали усваивать. Всё под кожу Олегу норовили влезть, ввернуться – мол, что Вас, товарищ курсант, толкнуло на столь подлый и скользкий поступок? Где была Ваша партийная совесть в тот момент? Какие, скажите, Вы можете дать гарантии, что вновь вступив в наши ряды, Вы не станете злостным рецидивистом? Вам скоро в войска ехать, какой личный пример Вы собираетесь подавать Вашим будущим подчинённым ? Честь училища нашего легендарного не уроните ли cвоим беспримерно негодяйским поведением?

      Олег, выслушивая весь этот бредовый юношеский максимализм, изнутри наливался яростью, но, совершая насилие над собственной натурой, держался внешне спокойно. Отвечал на вопросы юношей правильно, идеологически выдержанно. Будь на нем тельняшка, он не задумываясь даже рванул бы её на груди перед этими щеглами, маменькиными сынками, которых вчера ещё расшугивал в чипке, проходя на правах четверокурсника к кассе мимо очереди из таких вот салаг. Если бы формат мероприятия предполагал допущение разных там вольностей, курсант Сидоренко трижды не преминул бы употребить сакральное русское «бля буду».  Для утверждения присутствующих в серьезности своего искреннего намерения встать на путь исправления. В какой-то момент он даже сам в это поверил, пусть и ненадолго. Как говорится: захочешь жить – и не так раскорячишь себя.
 
       По ходу всего иезуитского действа секретарь комитета комсомола батальона гипнотизировал Олега своим немигающим взором. Делал ему мысленные посылы с установками на правильное поведение и нужные ответы. Постоянно ерзал на стуле и вздрагивал от проявлений юношеского максимализма первокурсников. Давал неприкрытые подсказки на предмет того, когда и чего говорить, в какой момент включать покаянную интонацию голоса. Ему, секретарю, тоже была доведена жесткая установка – принять мудозвона Сидоренко в комсомол любой ценой, не допустить ЧП в виде выпуска из партийного училища совершенно беспартийного товарища. Спасти начальственные задницы от великого посечения…

       Так или иначе, и секретарь с задачей справился, а Олег исполнил свой номер почти безукоризненно. В комсомол его приняли… и вот кто после этого скажет, что нельзя в одну реку войти дважды?  Правда, ложкой дегтя в этой бочке сладкого компромиссного решения был один хлопец, все же проголосовавший против принятия Олега в ряды ВЛКСМ. То был самый настоящий нонконформист. Бескомпромиссный в своем идеализме первокурсник, задорный молоденький общественник. Хорошо его запомнил Олег, впечатал себе в память этот юношески нежный образ непреклонной принципиальности...

        Каждому рано или поздно будет воздано по делам его скорбным. Бескомпромиссного активиста первокурсника, так досадившего Олегу на заседании комитета комсомола, карма настигла почти мгновенно.

        Ранним солнечным июльским утром училище готовилось к торжественному церемониалу – выпуску молодых офицеров. Погода способствовала.  За час до общего подъёма  в расположение роты первокурсников вальяжно вошли двое парней, уже обретших заветные лейтенантские погоны. То были закадычные друзья Олега. В безукоризненно отглаженной, с иголочки форме, сияющие безупречным уставным внешним видом и надраенностью всего, что только способно блестеть. Благоухающие одеколоном и ночным коньячным амбре.
 
       Новоиспеченные офицеры приказали дежурному по роте немедленно поднять того глупого активиста. Вывели его, ничего не понимающего юного идеалиста на плац и устроели ему, "отличнику боевой и политической подготовки", импровизированный строевой смотр. Молодые товарищи офицеры делали это методически выверенно, ни на йоту не отступая от уставных требований. Как водится, нашли они много недочетов во внешнем виде и обмундировании перепуганного первокурсника. Не зря же ребята четыре года так кропотливо постигали военную науку из наук. Под названием «устранение недостатков». Ну а потом целый час, оставшийся до общего подъема, активист занимался строевой подготовкой. Под вдумчивым руководством двоих строгих, хотя и не до конца еще протрезвевших "наставников". Получая от старших товарищей самый  настоящий, крепкий  урок на всю оставшуюся жизнь…