5. Целуя воспоминания

Вот уж действительно — магия, чудо или холодный научный расчёт…

Словно тысячи игл вонзились в тело. Так быстро, что не разберёшь — больно ли, холодно ли. Горло сдавило металлическим кольцом, преграждая доступ воздуху. «Неужели я умираю?» — единственная мысль промелькнула в голове. Наконец, грудь наполнилась тяжестью, и я сделал мощный выдох. Контроль над веками вернулся.

Я медленно открыл глаза: побелка на потолке лежала неровными слоями, напоминая кратеры и холмы, залитые разноцветными отблесками уличных огней. Какой знакомый потолок! Мысли путались, отличить их от затянувшегося сна было невозможно.
Накрахмаленный пододеяльник приятным теплом скользил по коже. Скрипнула кушетка, я перевернулся на бок. Напротив, в полумраке, стояла вторая. Под одеялом угадывалось что-то похожее на белоснежные горы. Они шевелились. Спустя секунду пришло осознание: там кто-то спал, шумно и тяжело дыша. Человек. Эта догадка мгновенно развеяла остатки сна.

Я тихо поднялся. Ватные ноги подкосились в коленях, я едва успел опереться о подоконник. За стеклом горела ночь: типовые многоэтажки сверкали люминесцентными окнами, а позади них, вдалеке, тянулись жёлтые нити проспектов. Осенний воздух пах сыростью даже сквозь закрытые окна.

Я оглядел вытянутую темную комнату. Впереди стояли ещё две кровати — на них тоже мирно спали люди.

— Стоп, — от резкой мысли в голове протрезвело, — я в общежитии, это моя комната.

Ноги налились силой, и я медленно, в пижамных штанах и майке, пошёл к выходу. Ручку двери нащупал по памяти. «Замок на ней давно сломан» — воспоминание выскочило из глубин сознания со скоростью пули. Дверь со щелчком поддалась, и я вышел в длинный коридор, изрезанный проёмами других комнат.

— Обалдеть… я действительно вернулся, — успел прошептать я.

Живот мгновенно свело болью, во рту разлилась кислая желчь.

В туалете было пусто. Хриплый кашель эхом отскакивал от ржавой кафельной плитки. Чем сильнее я пытался не шуметь, тем яростнее заходился в тошнотворных порывах. Окончательное отрезвление. Холодное понимание. И очень горячее сердце

Я не помнил, как здесь оказался — сам процесс перемещения потонул в тумане. Выйдя из туалета, я подчинился мышечной памяти и пошёл в конец коридора, к комнате Кати. Шаткая походка и головная боль напоминали о моей чужеродности в этом времени. Но мне было всё равно. Скачок удался, а значит, сожалеть не о чем.

Деревянная дверь Катиной комнаты отозвалась во мне ностальгией и волнением. Кислота в горле сменилась горечью в душе. Я уже занёс руку, чтобы постучать, но дверь вдруг сама со скрипом поползла внутрь. Из темноты показалась женская фигура в длинной чёрной футболке чуть выше колен. Русые волосы обрамляли заспанное лицо. Сквозь щёлочки припухших век на меня тяжело смотрела Катя. Она сделала шаг вперёд, не сразу заметив меня сквозь пелену сна. Но мгновение спустя её глаза округлились, и в них мелькнуло узнавание:

— Серёжа? — вяло, чуть гнусавя, произнесла она.

Её голос лишь отдалённо напоминал тот, что я слышал последние годы. В коридоре звучала девичья тональность, ещё не сорванная низким тембром взрослой женщины.

— Катя…

Несмотря на красные полосы от подушки, отпечатавшиеся на щеке, лицо Кати казалось невероятно свежим, наивным и чистым. Я перехватил её ладонь и шагнул под резкий свет коридорной лампы. В её взгляде уже читалось недоумение, но она была готова слушать. Поддавшись порыву, я притянул её к себе и поцеловал в губы. В нос ударил нежный запах детского мыла.

«Точно!» — молнией пронеслось в голове. — «Тот самый чистый запах её тела, исчезнувший в тот день, когда она перешла на парфюмерные дезодоранты»

— Серёжа, что ты делаешь? — даже в её возмущении мне слышалась нежность.

Она мягко отстранила меня, но тут же её ладони теплом легли на мои щёки:

— У тебя болезненный вид. Тебе плохо?

Её брови обеспокоенно нахмурились, от сна не осталось и следа. Внезапно в моём животе всё сжалось и разлилось жаром. Картинка перед глазами задёргалась, края обзора поползли чёрной виньеткой. Лицо Кати начало мерцать, словно мигающая лампа: черты то покрывались морщинами, то разглаживались в юной гладкости, взгляд источал то нежность, то пренебрежение. На меня смотрела то девочка с сияющими глазами, то уставшая женщина из моего будущего. Эти два лица сменяли друг друга, как кадры на бракованной плёнке.

«И запомните: никаких телесных контактов», — рассудительно напомнил голос телепрактика в моей голове.

Мир вокруг рушился, и только её ладони на моих щёках оставались единственной точкой опоры. Я пытался поймать её взгляд, но Катины глаза продолжали свой безумный танец: жизнь в них то и дело сменялась усталостью, наивность — знанием, надежда — разочарованием. Сквозь белизну её юности проступали болезненные тени нашего общего будущего. Вся её жизнь сжалась в несколько мучительных секунд.

— Серёжа, что с тобой? Тебе нужно прилечь… — её голос доносился глухо, словно из-под воды.

«И запомните: никаких телесных контактов!» — теперь этот голос гремел в голове, как колокол.

Но было поздно. Я прижал её к себе изо всех сил. Детали, позабытые в стремительном беге во взрослую жизнь, обретали пронзительный смысл. Запомнить запах детского мыла, тепло её кожи под тонкой тканью, дрожь её рук на моём лице. Мои поцелуи были извинением за то, что я не замечал её заботу. Мои прикосновения отдавали долги её любви, ценность которой я осознал только после её утраты.

Реальность не сопротивлялась — она просто переставала существовать. Стены общежития истончились, стали прозрачными и рассыпались на миллионы сверкающих клеточек. Потолок надо мной превратился в звёздное небо, которого никогда не было видно из-за огней мегаполиса.

Её лицо наконец перестало мерцать. Оно застыло — одновременно юным и бесконечно мудрым. В этом взгляде смешались все «мы», которые могли бы быть, и все «мы», которых уже никогда не будет.

А затем наступила тишина. Не темнота, а именно тишина — бескрайняя и абсолютная. Пол под ногами исчез, испарилось тепло её ладоней. Я превратился в одинокую точку сознания посреди пустоты. Последним, что я услышал — или мне лишь показалось, был её тихий шёпот:

— Ты вернулся…

А потом пришла боль. Но теперь это был не спазм в горле и не уколы игл. Это была боль воспоминания, которое на секунду ожило и тут же умерло вновь. Я закричал, но звука не последовало. Я падал сквозь годы и километры — обратно, в своё тело, в 2026 год.

Словно тысячи игл снова вонзились в тело. Только теперь это стало медленной пыткой — было и больно, и холодно одновременно. В горле забился всё тот же спазм, отдавая прогорклым вкусом детского мыла. Вместо побелки над головой подёргивались, словно паруса, глянцевые натяжные потолки. На них плясали холодные отблески петербургской ночи. Кушетка превратилась в широкую кровать, убаюкивающую меня в бархате одеял. Я провёл ладонью по её холодной половине. Я был один. В комнате царил полумрак. Но я улыбался.

Я не смог изменить прошлое. Не смог забрать её оттуда. Но я нарушил главное правило и получил свою награду. Я поцеловал воспоминание. И оно поцеловало меня в ответ.