Я и мы

В отпуске время сначала распадается, а затем понемногу собирается заново, уже по другим, почти забытым за год законам.
Первые два дня человек ещё продолжает жить городом: просыпается раньше будильника, машинально тянется к телефону, вспоминает о письмах, новостях и делах, которые без него почему-то продолжаются, хотя теперь, в сущности, уже ничего не решают. Голова всё ещё торопит, подгоняет, перебирает незавершённое, и только тело раньше неё понимает, что спешить некуда, а потому незаметно отвоёвывает человека у прежней жизни.
Он проснулся от ровного шума воды в душе и несколько секунд лежал неподвижно, слушая глухой плеск за стеной ванной комнаты. Потом повернул голову к балкону, где сквозь неплотно сдвинутые шторы пробивался яркий солнечный свет, а откуда-то со стороны бассейна доносилась музыка - негромкая, ленивая, уже утомлённая жарой.
На спинке стула висело её платье, брошенное вчера вечером впопыхах; на столике стояли два стакана с растаявшим льдом и подсохшими ломтиками лайма. Кондиционер гнал прохладный воздух, но за стеклянной дверью уже чувствовалось утро, быстро наливавшееся зноем.
Дверь ванной открылась прежде, чем он успел окончательно проснуться. Она вышла босиком, с мокрыми волосами, в длинной белой рубашке поверх купальника и, промокая полотенцем шею, спросила:
- Я спущусь за водой. Тебе что-нибудь взять?
- Только не потеряйся.
- Постараюсь.
Он усмехнулся, перевернулся на другой бок и снова закрыл глаза.
Минут через пятнадцать, когда она вернулась, он уже брился и сначала увидел её отражение в зеркале. Она стояла в дверях с бутылкой пива в руке и с выражением человека, который угодил в нелепую историю, но ещё по дороге решил, что сердиться на неё было бы глупо.
- Не спрашивай, - сказала она.
Он выключил воду и обернулся:
- Теперь особенно интересно.
Она прошла в комнату, поставила бутылку на стол и села на край кровати.
- Я хотела воду без газа.
- И получила?
Она кивнула на бутылку:
- Как видишь.
Он взял пиво, осмотрел этикетку и всё-таки улыбнулся:
- Как тебе это удалось?
Бармен оказался молодым, очень старательным и, судя по всему, одинаково плохо говорил как по-английски, так и по-русски. Она попросила обычную воду, он понятливо кивнул и принялся перечислять что-то из меню; тогда она повторила просьбу, добавила жесты и показала на холодильник, после чего бармен закивал ещё энергичнее, но именно в этот момент они окончательно перестали понимать друг друга.
Возле стойки остановился немецкий турист и, услышав знакомое слово, попытался объяснить бармену, чего хочет девушка с мокрыми волосами. Затем к ним присоединилась женщина, кажется полька, а следом ещё кто-то, и вскоре уже несколько человек говорили каждый на своём языке, помогали себе руками и обращались то к бармену, то друг к другу. Через минуту никто уже не понимал, кто переводит, с какого языка и какую именно просьбу.
- И чем всё кончилось? - спросил он.
Она посмотрела на бутылку и рассмеялась:
- Пивом.
Он тоже засмеялся.
- Причём бармен так обрадовался, когда его принёс, - продолжила она. - Смотрел на меня, как человек, с которым мы сообща решили очень сложную задачу.
Она рассказывала без раздражения, и это нравилось ему в ней, пожалуй, сильнее всего. Красивых женщин он встречал и раньше, умных - тоже, однако гораздо реже ему попадались люди, рядом с которыми жизнь не превращалась в бесконечную борьбу за её правильный и непременно безупречный вид.
Она оставляла вещам право быть несовершенными, не раздувала мелкие неудобства, не цеплялась за бытовые сбои и не начинала войну за справедливость там, где достаточно было посмеяться и пойти дальше. При этом лёгкость не делала её поверхностной: она замечала смешное и одновременно видела больше, чем обычно показывала, поэтому рядом с ней ему никогда не становилось скучно.
К завтраку они спустились поздно и ели размеренно, уже отвыкая поглядывать на часы. После завтрака долго решали, идти ли к морю или остаться у бассейна, но в конце концов выбрали море, потому что возле бассейна слишком громко играла музыка, а море хотя бы никому ничего не навязывало.
Дорожка к пляжу шла через территорию отеля, мимо аккуратно подстриженных кустов, душевых, детской площадки и бара, где уже сидели люди с утренними коктейлями. Кто-то разговаривал по телефону, женщина в широкой шляпе втирала крем в плечи мужа, а у края бассейна лежал человек, который за первые дни отпуска успел обгореть и теперь прятался от солнца под зонтиком и полотенцем.
В отпуске человеческая жизнь быстро становилась простой и приземлённой: люди ели, спали, плавали, загорали, искали тень, холодную воду и друг друга, тогда как всё остальное отступало, теряло прежнюю важность и оставалось где-то за воротами отеля.
На пляже было почти хорошо - именно почти, поскольку идеальных мест не бывает. Чей-то ребёнок время от времени кричал так, словно его пытались продать; справа весёлая компания деятельно налегала на пиво, несмотря на ранний час, а пожилой мужчина долго и раздражённо обустраивал лежак, тщательно поправляя матрас и передвигая столик, точно собирался прожить здесь остаток жизни.
Зато море было тёплым, песок - чистым, а ветер приходил с воды ровно с такой силой, чтобы жара не становилась тяжёлой. Впереди оставался почти целый отпуск, и именно это ощущение он любил больше всего: не деньги, не комфорт и не красивый номер, а огромный запас времени, когда день ещё не перевалил за середину, впереди лежали вечер, ночь и новое утро, а никто ничего от него не требовал.
Они устроились под зонтом. Он пошёл за напитками, а она легла на бок и стала смотреть на море, где люди входили в воду каждый по-своему: одни разбегались и сразу ныряли, другие осторожно пробовали воду ступнёй и продвигались по щиколотку, третьи подолгу стояли у берега, привыкая к прохладе.
Несколько детей строили у самой кромки крепость из мокрого песка. Волны подмывали стену, срезали её край и уносили башенки, но дети снова набирали песок в ведёрки и восстанавливали разрушенное с такой серьёзностью, что в этой бессмысленной настойчивости легко угадывалась сама жизнь.
Когда он вернулся с коктейлями, она всё ещё смотрела на воду.
- Странно всё-таки, - сказала она.
Он поставил стаканы на низкий столик:
- Что именно?
- Что люди до сих пор говорят на разных языках.
- Не можешь забыть утреннее происшествие?
- Я серьёзно.
Она сняла солнечные очки и повернулась к нему:
- Подумай: интернет, нейросети, спутники, самолёты, мгновенный перевод, невероятные технологии. Люди за несколько часов пролетают полмира, разговаривают с искусственным интеллектом, а я не могу объяснить бармену, что хочу воду без газа.
- Если бы смогла, нам сейчас было бы не о чем разговаривать.
- Всё равно хорошо бы иметь один общий язык. Люди меньше ссорились бы, быстрее понимали друг друга, проще делились знаниями. И не возникало бы это вечное ощущение, что ты чужой лишь потому, что не знаешь правильных слов.
Он отпил коктейль, немного подумал и сказал:
- Такой язык уже есть.
Она сразу повернула к нему голову:
- Ну конечно.
- Что?
- Сейчас начнётся.
- Почему обязательно начнётся?
- У тебя лицо стало философское.
Он рассмеялся:
- Ничего философского. Я совершенно серьёзно.
- И что же это за язык?
Он не ответил сразу, потому что в это время между лежаками проходил мужчина с огромным надувным фламинго. Розовое крыло задело один зонт, потом чью-то сумку, и мужчина остановился, принявшись извиняться на своём языке. Женщина ответила ему на другом; слов они, вероятно, не разобрали, но уже через несколько секунд оба улыбались.
- Смотри, - сказал он.
- На что?
- Они почти не поняли друг друга, однако поняли главное.
- Интонацию.
- И не только её.
Он ещё немного понаблюдал за мужчиной, который протискивался между лежаками, прижимая фламинго к груди, а затем продолжил:
- Любое существо, любая вещь, вообще всё, что существует, прежде всего сообщает миру о себе.
Она приподнялась на локте:
- В каком смысле?
Он взял с песка маленький камень.
- Ребёнок рождается и кричит, птенец раскрывает клюв, кот шипит, собака рычит. Растение тянется к свету, корни ищут воду. Всё вокруг непрерывно заявляет: «Я есть».

Он подбросил камень и поймал его.
- Даже это.
- Камень тоже хочет жить?
- Не в человеческом смысле. Но он существует и одним своим присутствием меняет то, что его окружает.
Он положил камень обратно на песок.
- Он давит на песок, а песок сопротивляется. Вода вымывает из-под него опору, солнце нагревает, ночь остужает, и со временем море его обтачивает.
- То есть всё взаимодействует со всем.
- Именно. Люди почему-то решили, что язык состоит только из слов.
Она замолчала, обдумывая услышанное. Ветер приподнимал край её полотенца, с моря тянуло солью, а за их спинами время от времени звенели стаканы.
- И как называется твой универсальный язык? - спросила она наконец.
- Эгоизм.
Она рассмеялась:
- Прекрасно. Я говорю о мире и взаимопонимании, а ты сводишь всё к эгоизму.
- Тебе не нравится слово?
- Разве оно может нравиться?
- Мы привыкли понимать под эгоизмом жадность, наглость, желание урвать больше других, но я имею в виду нечто более общее.
Он повернулся к морю и, глядя на ровную полосу горизонта, продолжил:
- Любая частица, любое живое существо, любая система сначала говорит: «Я есть», а следом сообщает: «Мне нужно».
- Еда, место, безопасность?
- Да. Свет, вода, пространство, продолжение себя.
Она задумалась и медленно провела пальцем по запотевшему стакану:
- Значит, всё начинается с «я».
- Конечно.
- И каждое «я» неизбежно ограничивает другое.
- По крайней мере, пытается, но и само упирается в другие «я», которые ограничивают его.
Он кивнул на детей у воды, где один мальчик тянул к себе синюю формочку, а второй вцепился в неё так, точно от исхода их борьбы зависела судьба цивилизации.
- Вот тебе первая политика.
Она улыбнулась:
- И первая экономика.
- И первая борьба за ресурсы.
Через минуту подошла мать, достала из сумки вторую формочку и протянула одному из мальчиков. Спор сразу оборвался, а дети уселись рядом и почти без перехода принялись строить общую стену.
- А вот уже общественный договор, - сказал он.
Она покачала головой:
- Ты ужасен.
- Я последователен.
Некоторое время они молчали, позволяя разговору двигаться в собственном ритме. В отпуске хорошие разговоры вообще текли иначе, чем в городе, где мысль приходилось втискивать между звонком, дорогой и следующим делом; здесь она могла часами лежать в голове, нагреваться на солнце и ждать, пока к ней снова прикоснутся.
- Но у этого языка есть очень жёсткие формы, - сказала она после долгой паузы.
- Конечно.
- Кукушка, например.
Он улыбнулся:
- Всё-таки вспомнила о ней.
- А как не вспомнить? Птенец выталкивает остальных из гнезда. Это же буквально: «Мне нужно всё».
- Да.
- Или паразиты. Я однажды прочитала про осу-наездницу и потом полдня не могла об этом забыть.
- Природа мало заботится о наших эстетических предпочтениях.
Она снова посмотрела на море и некоторое время следила за тёмными головами купающихся.
- И всё же странно. Иногда природа как будто стремится всё уравновесить: животные приспосабливаются, защищаются, возникает какой-то баланс. А иногда его совсем не видно.
Он подумал, оглядел песок возле лежака и заметил сухой стебелёк с колючей головкой. Наклонившись, он поднял его и повертел в пальцах.
- Вот репейник.
- Лопух?
- Что-то среднее.
Он провёл пальцем возле колючек, стараясь не касаться их.
- Посмотри, насколько агрессивно устроено это растение. Большие листья забирают воду, крепкий стебель трудно сломать, а колючки цепляются за одежду и шерсть, благодаря чему семена разносятся на километры.
- Почти идеальный захватчик.
- Да, и всё-таки репейник не захватил планету.
- Почему?
- Мир сложнее любой отдельно взятой удачной стратегии. Где-то слишком жарко, где-то не хватает воды, где-то ему мешают другие растения, люди, животные или ветер. Любая сила рано или поздно встречается с другими силами.
Она слушала, не отводя глаз от колючки.
- Получается, природа не добрая и не злая.
- Скорее это огромная система взаимных ограничений.
Он бросил стебелёк на песок, снова посмотрел на камень и добавил:
- Камень давит, песок держит, вода точит, солнце сушит.
- Каждый говорит «я», получает отклик от других «я» и вынужден себя ограничивать, искать компромисс, то есть общаться.
- Или победить.
- Или умереть.
Он кивнул:
- Всех победить сложно, умереть, конечно, легче.
Мысль позабавила его, и он тихо рассмеялся, тогда как она, ещё немного подумав, медленно кивнула:
- Значит, гармония - это не отсутствие эгоизма.
- Конечно нет.
- А что же?
Он проследил за волной, которая подошла к детской крепости, размыла основание стены и отступила, оставив на песке тонкую полосу пены.
- Наверное, это момент, когда разные «я» понимают, что вместе им выгоднее существовать, чем уничтожать друг друга.
- Очень человеческая формулировка.
- Мы всё равно воспринимаем мир через себя.
Ветер донёс запах жареной рыбы и лимона, за их спинами кто-то открыл банку пива, а чайка расхаживала вдоль лежаков с невозмутимым видом профессиональной карманницы. Пляж жил своей ленивой дневной жизнью, в которой разговор о мироустройстве ничем не выделялся среди плеска воды, детских голосов и звона посуды.
Он поймал себя на том, что сейчас ему особенно хорошо, причём причина заключалась не в философии и даже не в самом разговоре. Рядом лежал человек, с которым можно было без усилия перейти от воды без газа к устройству мира, а затем так же легко вернуться обратно, не стараясь учить, переубеждать или одерживать верх.
Она заметила его взгляд:
- Что?
- Ничего.
- Врёшь.
Он улыбнулся:
- Просто подумал, что люблю тебя именно за это.
- За что?
- За то, что с тобой можно разговаривать.
Она отвернулась к морю, пряча улыбку:
- Удобно.
- Почему?
- Очень универсальная причина.
Он засмеялся, однако она через несколько секунд снова посерьёзнела.
- Знаешь, что самое неприятное?
- Что?
- В обществе агрессивный эгоизм часто принимают за ум.
Он сразу понял, о чём она говорит.
- Да.
- Человек пользуется чужими правилами, порядочностью и доверием, нарушает всё, что остальные стараются соблюдать, а если в итоге становится богатым или влиятельным, им начинают восхищаться.
- Его «я хочу» оказалось сильнее системы, и это называют успехом.
- Именно. Не говорят: «Он разрушил правила». Говорят: «Он умеет играть».
Он кивнул:
- В природе это всего лишь механизм, а человек сумел сделать из него идеологию.
- И всё-таки люди продолжают искать что-то другое.
- Например?
Она указала на пожилую пару неподалёку. Мужчина чистил апельсин и, сняв кожуру, разделял плод на дольки, молча складывая их на салфетку между собой и женой. Та читала книгу и время от времени брала дольку, даже не поднимая глаз, как если бы этот жест давно стал частью их общего и почти незаметного распорядка.
Он несколько секунд смотрел на них, прежде чем тихо произнести:
- Да.
- Это ведь тоже эгоизм?
Он улыбнулся:
- Может быть.
- В каком смысле?
- В том, что её спокойствие давно стало частью его собственного.
Она помолчала, продолжая наблюдать за пожилой парой.
- Значит, любовь - это когда чужое «я» постепенно становится частью твоего?
- Осторожно.
- Почему?
- Этой фразой очень удобно оправдывать контроль.
Она рассмеялась:
- Вот за это я тебя и люблю.
- За что?
- Ты сам споришь со своими красивыми теориями.
Он посмотрел на неё, покачал головой и признал:
- Ладно. Тогда скажу иначе.
Подбирая слова, он некоторое время смотрел на море, где солнечные блики дробились на мелкой воде.
- Любовь - это когда два «я» не исчезают друг в друге, а учатся жить рядом так, чтобы обоим хотелось продолжения.
Она долго молчала, затем сняла очки и спросила:
- Значит, всё начинается с «я»?
- Да.
- А чем заканчивается?
Он посмотрел на её руку, лежавшую на полотенце, и накрыл её своей.
- Если мне повезёт, будет «мы».
Она слегка сжала его пальцы, и в это время на пляже по-прежнему не происходило ничего особенного: кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то звал ребёнка, чайка всё-таки украла кусок хлеба, а в баре лёд звенел о стенки стаканов.
Море продолжало своё ровное дыхание вдоль берега, а впереди у них был ещё целый отпуск.