Они - это мы. Записки человека внутри системы

Я стал начальником неожиданно.
Не в том смысле, что меня назначили внезапно. Нет. Система никогда не делает ничего внезапно. Она годами маринует человека, как огурец в мутной трёхлитровой банке регламентов. Сначала тебя просто ставят в копию письма. Потом в рабочий чат. Потом начинают звать на совещания, где люди часами обсуждают, как бы не принять решение слишком рано. Потом тебе дают право сидеть ближе к двери. Потом ближе к телефону. Потом ты уже сам говоришь:
- Возьму на контроль.
И в этот момент всё. Человек считается созревшим.
Мне выдали кабинет. Не большой. Но уже такой, где воздух сам по себе становился канцелярским. Там даже пыль лежала по регламенту. На двери висела табличка:
«Начальник службы».
Слово «служба» меня тогда особенно поразило. Как будто речь шла не о десятке уставших людей с гастритом, ипотекой и хронической тревогой, а о чём-то государственно-мистическом. О чём-то между орденом, монастырём и аварийной бригадой.
Я долго думал, что чиновники - это какая-то отдельная каста. Почти инопланетяне. Люди с холодными руками, папками под мышкой и лицами цвета февральского неба над промзоной. Мне казалось: вот есть «мы» - живые, злые, уставшие, матерящиеся в очередях, и есть «они» - согласовывающие, запрещающие, распределяющие.
А потом я сам стал одним из них.
И первое, что понял: никакого «их» не существует.
Они - это мы. Только после апгрейда СТРАХОМ!
Чиновник - не профессия. И даже не должность. Это особая биологическая форма жизни, выросшая между фразами «не положено», «надо ещё посмотреть нормативную базу» и «взять на контроль». Существо, питающееся дефицитом и размножающееся через совещания.
Но главное открытие оказалось ещё неприятнее: чиновник никогда не существует отдельно от народа. Они взаимно производят друг друга, как сырость и плесень. Это замкнутый ecosystem. Государственный perpetual motion machine. Не баг системы, а её фича. Её core functionality.
Он рождается в том же дворе, где и все. В той же школе с линолеумом цвета уныния. Из тех же стенгазет, субботников, родительских собраний и вечного:
- Не высовывайся. Смирись, Будь лучше остальных.
Это тот самый аккуратный мальчик в сером пиджачке, который раньше остальных понял главный закон жизни:
делать ничего не надо - надо управлять теми, кто делает.
Пока другие паяли схемы, ловили рыбу, строили сарай, писали стихи или дрались за гаражами, он уже учился правильно кивать. Учился входить в кабинет с выражением «я ненадолго, но вопрос серьёзный». Учился говорить так, чтобы после пяти минут речи никто не понимал: решение принято или перенесено на неопределённый fiscal period.
В школе он выпускал стенгазету. Потом был активистом, модератором всего живого. Потом помощником помощника человека, который «решает вопросы». И вот уже сидит перед тобой сорокапятилетний мальчик.
Галстук строго по оси ординат.
Глаза по оси абсцисс.
Лицо ещё молодое.
Слова уже списанные.
Главный талант чиновника - управление словами.
Он не строит.
Не лечит.
Не создаёт.
Не добывает.
Он координирует.
Согласовывает.
Формирует повестку.
Маршрутизирует.
Переносит дедлайны.
Прорабатывает вопрос.
Это вообще удивительная цивилизация людей, сумевших превратить отсутствие действия в форму деятельности.
- Подключим первого.
- Усилим взаимодействие.
- Держим в фокусе.
- Коллеги, не раскачивайте лодку.
- Прошу не политизировать.
- Вынесем за контур обсуждения.
- Давайте синхронизируемся.
И все кивают с таким видом, будто сейчас заново запускаютнаш советский Буран на Марс, хотя речь идёт о проржавевшей трубе возле торогового центра, которая течёт с позднего Брежнева.
Это вообще удивительный язык. Язык без действия. В нём все глаголы существуют так, будто работа уже почти произошла, но человечество пока технически не готово её начать.
Можно годами говорить «реформа», не меняя ничего, кроме шрифта в презентации. Можно бесконечно «повышать качество услуг», если никто не уточняет качество чего именно.
Мы вообще первыми в мире присвоили забору знак качества. Железобетонному забору.
Основа их власти - не деньги.
Не интеллект.
Не сила.
А – Доступ!
Чиновник владеет самым дорогим товаром нашей цивилизации - разрешением. Он распределяет проходы через невидимые турникеты жизни.
Он ничего не создаёт.
Он открывает и закрывает проход.
Чиновник - это человек-шлагбаум.
Человек-турникет.
Человек, сидящий на узком мостике между «можно» и «нельзя».
И народ это прекрасно чувствует. Поэтому у нас никто не требует право. Все ищут знакомого. Все стали позвоночниками, т. е. по звонку…
Не закон нужен.
Нужен номер телефона.
- Есть кто-нибудь в администрации?
- Есть знакомый в министерстве?
- А через кого можно?
- А кто там свой?
Так рождается особая национальная чёрная магия:
«Есть ли у тебя свой человек?»
И государство незаметно превращается в огромный closed club с элементами medieval fantasy и квеструма, где миллионы людей ищут секретный вход в нормальную жизнь.
Вся система держится на особом тумане.
Никто толком не знает:
кто виноват,
кто отвечает,
где решение,
когда будет ответ,
и существует ли вообще человек, который может сказать «да».
Отсюда это вечное:
- Там разберутся.
Этот туман и есть настоящее золото системы.
Потому что когда всё ясно - власть заканчивается!
Чиновник вообще не производит ничего материального. Он производит состояние неопределённости. Он не строит объект. Он создаёт рабочую группу по обсуждению возможности строительства объекта. Или совещание по вопросу рассмотрения возможности обсуждения объекта.
И чем меньше ясности - тем устойчивее система.
Потому что ясность всегда требует виноватого. А туман виноватых не содержит.
Я сидел на совещаниях и видел удивительную вещь: начальство боится не проблем. Проблемы привычны. Начальство боится шума.
Тихо - значит хорошо.
Не эффективно.
Не честно.
Не правильно.
Не разумно.
Тихо.
Чтобы не писали наверх.
Чтобы не снимали видео.
Чтобы не пришёл кто-нибудь слишком живой.
Можно провалить проект на миллиарды - но если без шума, значит нормально. Можно ничего не построить - но если нет скандала, работа признана удовлетворительной.
Главный критерий успешности государства - не чтобы было хорошо, а чтобы не орали.
Поэтому смех подозрителен.
Инициативность токсична.
Личность неудобна.
Особенно в любой иерархической среде, где все должны быть interchangeable units с одинаковыми лицами и одинаково уставшими глазами.
Личность вообще страшно неудобна для любой системы. Особенно для той, которая десятилетиями строилась как гигантская инструкция по эксплуатации человека.
Система любит талант - но без характера.
Ум - но без свободы.
Учёного - но без собственного мнения.
Писателя - но без правды.
Личность обществу всегда нужна - для науки, искусства, прогресса. Но в реальной жизни она невыносима. Её судят, сажают, реабилитируют и снова зовут выступать на форуме про инновации.
Свободный человек пугает чиновника сильнее преступника. Потому что преступник понятен. Он нарушает правила. А свободный человек вообще живёт так, будто правил недостаточно для описания жизни.
Именно поэтому у нас всегда подозрительно смотрели на тех, кто умеет жить самостоятельно:
на частника,
на артельщика,
на рыбака,
на кооператора,
на человека с руками,
на того, кто строит себе дом без согласования внутреннего космоса с комитетом по внешнему благоустройству.
Система не любит независимых. Они плохо управляются.
Я однажды видел на совещании настоящего инженера. Живого. Он говорил коротко. Ясно. Без бумажки. Без «в рамках реализации дорожной карты». И весь кабинет генерального мгновенно его возненавидел.
Потому что живой человек в бюрократии - это как волк в торговом центре.
Все чувствуют: что-то настоящее пришло не туда.
После совещания один зам сказал мне:
- Умный очень.
И произнёс это так, как обычно говорят:
- Подозрительный.
Но самое смешное - народ ведь тоже не хочет разрушения системы. Народ хочет VIP-доступ внутрь.
Народ ругает начальство, рассказывает анекдоты про власть, ненавидит чиновников…
…и одновременно мечтает иметь «своего человека».
Вот главный парадокс.
Никто не хочет отменить привилегии.
Все хотят маленькую персональную льготу.
Все требуют закона.
Но чтобы для них сделали исключение.
Все ненавидят коррупцию.
Кроме своей собственной.
Мы сами кормим эту конструкцию.
Своим молчанием.
Терпением.
Приспособляемостью.
Бытовой ложью.
Доносиками.
Схематозами.
Привычкой «решать вопросы».
Вечным:
- Ну а что делать?..
Система вообще живёт не сверху вниз. Она циркулирует через всех, как отопление в старой панельке. Шумит, пахнет железом, периодически течёт - но отключить страшно, потому что все давно привыкли.
Мы вообще великая цивилизация адаптации. Нас невозможно победить, потому что мы ко всему привыкаем.
К очередям.
К дефициту.
К абсурду.
К вранью.
К новым правилам.
К старым запретам.
Даже очередь у нас - отдельная форма общества.
У неё есть:
свой лидер,
свой враг,
свой крикливый активист,
свой человек «я только спросить»,
своя мораль,
свой микропарламент,
своя ненависть.
Толпа у нас никогда не собирается просто так. Только в очередь.
И все стоят не столько за чем-то конкретным, сколько за надеждой, что вдруг дадут.
Вот это «вдруг дадут» и есть главный национальный вид спорта.
И ложь там не ошибка.
Она - интерфейс.
Она - способ вентиляции государства.
Официально:
«Жизнь улучшается».
Фактически:
- Где мясо? Почему опять подорожало?
- А где по акции? Разобрали…
- А рыба?
- Рыбу нельзя.
- Почему?
- Потому что борьба за качество.
Или:
- Где врач?
- Где дорога?
- Почему опять ничего не работает?
В какой-то момент вся страна опять начала говорить намёками, полуфразами и сарказмом. Люди перестали верить словам напрямую. Возникает двойной язык. Двойное мышление. Двойная бухгалтерия души.
Даже ИИ и нейросети у нас не понимают реальность. Что нам хорошо, то ИИ – смерть! ИИ сообщали не то, что есть, а то, что должно быть по отчёту. Или то, что нужно показать.
Поэтому официальная статистика давно стала отдельным литературным жанром, как описание спорта.
Правда опаснее.
Правда создаёт движение.
А движение создаёт шум.
А шум начальство ненавидит больше всего.
Система может пережить дефицит, кризис, очереди и развал инфраструктуры. Но не может пережить прямую речь.
Открытый смех для неё опаснее голода.
Поэтому юмор у нас - форма национальной самообороны. Сарказм заменяет гражданское общество.
Мат давно стал универсальным языком коммуникации. Без него ничего не едет:
ни стройка,
ни армия,
ни ЖКХ,
ни совещание после третьего часа.
И я вдруг понял: коррупция у нас никогда не была поломкой системы. Она была смазкой механизма.
Без неё всё вообще вставало.
Чиновник получает:
власть,
распределение,
уважение страха.
Народ получает:
возможность чуть-чуть украсть,
договориться,
протащить,
ускорить,
обойти.
Все понемногу довольны. Все понемногу несчастны.
И поэтому конструкция такая живучая.
Особенно ясно я понял это уже в кресле начальника службы.
Утро.
Три монитора светятся серым офисным рассветом.
Семь чатов одновременно пищат сообщениями.
В почте двести непрочитанных писем.
На столе остывает кофе цвета моей боли.
И вдруг приходит страшное понимание:
никто ничего не контролирует.
Вообще.
Есть только гигантский цифровой муравейник из KPI, презентаций, дорожных карт, цифровых-созвонов, Excel-таблиц, поручений и фраз:
- Держим в фокусе.
Страна держится на пиратском Excel и тревоге. Причём тревоги значительно больше.
Я видел этих людей в кабинетах.
Быстрых. Серых. Деловитых.
Они бегут впереди собственного «Я» и так же стремительно назад, создавая ощущение, будто их смертельно ждут одновременно в трёх местах. И каждый готов его расстрелять, если он не окажется на его пороге сию же минуту.
В кабинете они снимают пальто с видом людей, спасших государственность лично. Потом стремительно скучают и поднимают трубку только на фразе:
- Люди у меня… люди…
Голоса у них становятся всё тише, а слово «дела» - всё громче.
И ведь многие из них не злодеи. Это важно понять. Почти никто не просыпается утром с мыслью:
«Как бы сегодня уничтожить это поганое человечество?»
Нет.
Они просто воспитаны системой.
Испуганы ею.
Ограничены ею.
Зависят от неё не меньше остальных.
Снаружи кажется: там сидят злодеи. А внутри видишь: сидят испуганные люди. С ипотекой. С гипертонией. С геморроем. С вечным страхом звонка сверху.
Большой начальник боится ещё большего начальника. Тот - следующего.
И вся вертикаль власти напоминает огромную люстру из тревоги, свисающую над страной.
Снизу вверх поднимается лесть.
Сверху вниз течёт страх.
А посередине плавает канцелярский планктон, пересылающий друг другу письма с пометкой:
- Прошу дополнительно проработать. Срочно!
И от этого вся история становится не сатирой, а чем-то гораздо хуже - диагнозом взаимного приспособления.
Иногда мне казалось, что вся страна существует в режиме вечного beta-test. Никто до конца не знает правил. Все импровизируют.
Иногда мне кажется, что вся страна напоминает странное учреждение: то ли бордель, то ли ясли. Наверху всё время кого-то двигают, пересаживают, ротируют, обновляют персоналии, проводят ребрендинг старого абсурда.
А внизу человек просто хочет:
ловить рыбу,
строить дом,
сажать картошку,
открыть мастерскую,
не бояться проверяющих с глазами налоговой инквизиции.
Но система десятилетиями воевала именно с нормальной жизнью.
Почему в стране с морями нет свежей рыбы?
Почему простой мелкий бизнесмен выглядит как преступник?
Почему человек, выращивающий своё на своей земле, обязан чувствовать себя контрабандистом?
Мы уже пробовали всё запрещать.
Может, пора попробовать разрешать?
Потому что человек, как выяснилось, вообще удивительно живучая модель.
Человек не может жить без правды.
Оказывается - может.
Человек не может жить всё время нарушая законы.
Оказывается - прекрасно живёт.
Человек не может постоянно унижаться.
Оказывается - ещё как.
Человек не может жить без свободы, выбора и достоинства.
Но выясняется, что всё это тоже можно пережить.
Потому что:
- А что делать? Живём.
Теперь я сам часть этой машины. Иногда говорю страшные фразы:
- Коллеги, давайте без эмоций.
- Вынесем за контур обсуждения.
- Прошу не политизировать.
- Руководство считает целесообразным.
И каждый раз внутри будто кто-то тихо смеётся.
Потому что я слишком хорошо помню обе стороны.
Помню очередь.
Помню кухню.
Помню гаражи.
Помню людей, которые всё понимают, но молчат.
Помню людей, которые ничего не понимают, но управляют.
И самое страшное - иногда это одни и те же люди.
Мы заслужили их.
Они заслужили нас.
Вот и весь secret file нашей цивилизации.
Никакого революционного пафоса у меня давно нет. Осталась усталость, ирония и странное трагическое понимание: система живёт так долго не потому, что она сильная, а потому что она удобна огромному количеству людей.
Она не стоит над страной.
Она растворена в ней.
В очередях.
В вечно прокуренных кухонных разговорах.
В привычке договариваться.
В любви к запретам для других.
В страхе свободы.
В вечном желании «порешать».
А значит, менять придётся не только кабинеты.
Придётся менять привычку жить в тумане.
Мы долго проверяли на себе великие идеи.
Запрещали.
Контролировали.
Согласовывали.
Регулировали.
И, возможно, самая радикальная мысль сегодня звучит совсем не героически:
Мы уже попробовали почти всё.
Осталось попробовать просто нормально жить.