Записки лишнего человека Продолжение 4

        Вино было тотчас принесено, но пил только Зарецкий: у меня после первого же бокала закружилась голова, и я решил, что мне хватит. Зарецкий был того же мнения, и пододвинул бутылку к себе. Быстро её прикончив, он поморщился, как от уксуса, и достал из кармана серебряную фляжку.

- Вино – это чепуха, - сказал он, — вот коньяк – совсем другое дело. Под
него у меня есть достойный тост.

Он замолчал, разжигая во мне любопытство и ожидая, когда я спрошу сам. Я решил подыграть ему и спросил:

- Говори уж, не томи!

- Выпьем за мою дочь, - торжественно произнёс он, - сегодня у неё день
рождения.

- Дочь? Ты же холостой! – я не смог скрыть удивления.

- Ну так что с того? – удивился в свою очередь Зарецкий. – Это не мешает мне быть отцом семейства. И у тебя бы была, если б… - Зарецкий осёкся, как будто сболтнул лишнее. – Детей у меня много, - продолжил он после небольшой заминки, - но Настёна – любимая, и я признаю её официально. Уже и бумаги готовы, надо только в губернию отвезти. «Зарецкая Настасья Семёновна» - звучит?

   В голосе Зарецкого слышалась гордость, а взгляд, обыкновенно колючий и холодный, смягчился и потеплел. Я вдруг испытал чувство, похожее на зависть. Хотя чему тут завидовать? Ведь, как говаривал Чацкий, детей иметь кому ума недоставало?

16 мая

     Сегодня за обедом я вдруг понял, что бордо мне больше не друг, и приказал подать коньяку. И что же? Оно гораздо здоровее: от вина только голова болит, а радости никакой. Коньяк – дело совсем другое. Хоть голова от него тоже болит, да ещё как, зато он даёт ощутимый промежуток счастливого забвения. Зарецкий не дурак: давно уже советовал мне перейти на коньяк, хоть по печени он бьёт сильнее. Ну и что, что сильнее? По мозгам бьёт сильнее тоже. Эх, дожился! Не о такой жизни мечтал я в туманной юности, совсем не о такой!

      Да и о чём я тогда мечтал? Как напиться шампанского да Истомину в постель затащить. Фу, мерзость!

     Кажется, за последние два года я постарел на двести лет.Погода стоит страшно жаркая, удушливая. Старики говорят, что такой весны ещё не бывало, и что дело идёт к концу света. Ну да у них каждый год конец света. Вот для кого он точно наступил, так это Ленский. И для меня скоро наступит: я это чувствую.

17 мая

         Приснился дикий, чудовищный кошмар. Будто бы я лёг спать, как обычно, а проснулся… в гробу! Самом настоящем деревянном гробу. Я стал судорожно ощупывать пространство вокруг себя, но руки везде упирались в грубые, шершавые доски. Пахло сухим деревом, ладаном и… сырой землёй.

     Сердце бешено билось, в кровь хлынул животный, первобытный ужас. Дышать становилось всё труднее. В висках стучал тяжёлый молот, перед глазами поплыли багровые круги. Я царапал крышку гроба, загоняя под ногти щепки, ломая пальцы, но доски не поддавались. Я извивался, насколько позволяло тесное пространство, и чувствовал, как жизнь выходила из меня медленно, мучительно. Боже мой, боже мой! Не о таком конце я мечтал!

     Паника сменилась удушающим, парализующим бессилием. Я вспомнил о том, кто
единственный мог мне сейчас помочь, и стал молиться и каяться, впервые за долгие годы. И, странное дело, моя неумелая молитва помогла: я умер… и очнулся в своей постели.

     Было темно и тихо, но не так, как в могиле, совсем не так: эта тьма была
живая. Я лежал, часто дыша, и снова переживал невероятный свой сон. Мне казалось, кажется и сейчас, что это не было сном. Слишком живыми были переживания, слишком реальными. И этот запах… Я никогда его не забуду. А разве во сне бывают запахи? И боль. Мои пальцы до сих пор ныли, хотя никаких повреждений на них не было.

    Это был самый ужасный кошмар в моей жизни, и теперь уже я не смеюсь над ипохондриком Гоголем, как прежде: вскрыть перед погребением вены – совсем не лишнее. Надо будет тоже такой пункт в завещании поместить.

   Весь день я думал о значении страшного видения и додумался до жуткой мысли. А вдруг Ленского похоронили живым? Вдруг я его только ранил? Ведь вскрытия не было: Зарецкий подсуетился. О ужас! Что я наделал!? И опять, опять эти мысли! От них не убежать, не скрыться, но и жить с ними – невозможно. А что, если… если самому положить конец этому глупому фарсу под названием жизнь? Ага. И меня зароют, как Ленского! Ну уж нет! Умереть я всегда успею. Но теперь я тоже боюсь, что меня закопают заживо: вдруг сон в руку?

      Что-то сегодня всё про смерть да про смерть: только что доставили почту,
и я прочитал некролог Сальери – он умер 7 числа сего месяца - и подумал: может, он оболгал себя герастратической ложью, чтобы хоть как-то прославиться? Как если бы я убил Ленского, когда бы он стал уже поэтом вроде Пушкина. Может ведь такое быть? Может: ведь Сальери больше ничем себя не проявить не сумел. Надо будет обсудить это с Зарецким.

20 мая

      Ездил в губернию по делам опеки и в трактире встретил Каховского. Он был уже порядком пьян, когда сообщил мне, что у них всё уже готово: пушки начищены, сабли наточены, кони взнузданы и что скоро всё начнётся. Но будто бы кто-то донёс Александру, и надо опасаться арестов, потому он едет к старому полковому товарищу, Зарецкому, чтобы залечь у него на пару месяцев.

     Сомневаюсь, что из этой затеи выйдет что-то путное, раз в деле участвуют такие люди. Ненавижу Каховского: бретёр и фанфарон.

21 мая

     Сидел сегодня у окна, любовался зеленеющими лесами и горами. Жара отпустила, с реки дул приятный ветерок. Мне захотелось прогуляться по холмам, пройти по теми же тропами, по каким когда-то – в прошлой жизни – ходила Татьяна. Побродить по лесам, где она тосковала обо мне.

     Возможно, встречу Руслана. Правда, при расставании он сказал, что до новых грибов мы не увидимся. Каких грибов? И вообще: причём здесь грибы?

     Но прогулка не состоялась, потому что в последний момент, уже выходя из дома, я вдруг подумал, что надо взять трость. Если бы меня тогда спросили, для чего мне она, я бы не сумел ответить. Просто захотелось, чтобы в руках была трость, которая мне только что попалась на глаза за дверями гостиной. И почему я её сразу не взял? Я чертыхнулся и вернулся, но трости на месте не оказалось. Это меня обескуражило: только что была здесь! Неужели Анисья успела переставить? Я ведь сколько её просил не трогать мои вещи и посторонних в дом не пускать! Эх, Анисья-Анисья!

     Но на вопрос, куда она спрятала трость, Анисья выпучила глаза: «Что ты,
батюшка, да я и в руки её бы не взяла никогда: ты же приказал свои вещи не трогать, так я и не трогаю, и посторонних в дом я тоже не пускаю. А соседская
барышня – так разве она посторонняя? Её мать моих внуков крестила – считай, родня. Если бы я посторонних в дом пускала, так и от дома бы ничего не осталось, а он ничего, стоит. И вообще: вещи надо класть на место, чтобы не терялись, а не обвинять других».
       И понесла, понесла, не остановить. Не дай бог такую служанку. Неудивительно, что вдова. Совсем люди распустились. Сечь таких баб надо! Гвоздин давно бы это сделал.

    Трость искали всем домом, всё перевернули, но не нашли. Теперь я даже не представлял себе, как можно идти гулять без трости, как будто я какой-то инвалид. Ещё меньше я мог представить, куда она могла деться: ведь не иголка же в конце концов!

    Я наорал на Анисью, на горничную, на дворника, на Гильо и, обессиленный, упал на канапе. Гулять расхотелось, да и поздно было. Я расслабился и велел подать коньяку. И только выпил глоток, так сразу увидел её, злосчастную трость! Стоит себе за дверью и скалится. Я сразу всё вспомнил: оказывается, я её здесь и видел, но в голове у меня что-то переключилось, и я был уверен, что видел её в гостиной: дверь-то точно такая же. А сюда заглянуть никто не догадался.

     Я горько рассмеялся: вместо, чтобы того, чтобы наслаждаться прекрасной прогулкой, я битый час варился в собственном аду. А ведь для того, чтобы идти гулять, мне трость совсем и не нужна была! Она бы только мешала: я же не на бульвар пошёл! А в лесу, если потребуется, всегда можно сломить палку, как это делают мужики. И что это на меня нашло? Чертовщина какая-то!

    Не так ли и в жизни: мы ищем то, что нам вовсе не нужно, и в это время теряем саму жизнь: я буквально убил целый час своей в бессмысленном поиске ненужной вещи и лишил себя удовольствия. Почему-то я уверен, что несостоявшаяся прогулка принесла бы мне особую радость, и теперь грустил.

   А может, всё наоборот? Может, без трости я сломал бы ногу? Эх, эти вечные «может быть» и «если бы»! Как тут разберёшься? Без пол-литра - никак…
Коньяк изменил всё. По крайней мере, жизнь с ним стала казаться вполне сносной, даже приятной. Вот и сейчас: коньяк помог мне найти трость и забыть старую боль. Если бы мне хватило ума не искать её, а сразу выпить, прогулка бы задалась, это точно. С коньяком гулять вообще хорошо. Надо будет завести фляжку, как у Зарецкого.

Ах коньяк, ты коньяк, ты моя религия…

Продолжение следует...