Скумбрия

Вз-з-с-з.

Натянув леску, я прикрепил на нее крючок с прикормкой, что выловил у себя на грядке. Полевых червяков. И тут я заметил, что прикрепил червяка вместе с кожурой от картошки.

- Погоди, друг. - сказал я вслух, стараясь аккуратно убрать ее.

Отойдя от воды метра на два, я раскрутил удочку настолько, насколько хватило моих утренних сил, и забросил ее куда подальше.

Бульк.

Вода расплескалась в разные стороны, создавая уникальный узор на водной глади. Я сел на переносной стул, что взял с собой, а удочку поставил рядом на самодельную подставку из двух сучков и камня.

Солнце поднималось из-за горизонта. Это подтолкнуло меня сунуть руку в карман, где помимо завернутого в платочек пирожка была пачка сигарет.Целлофан хрустнул под пальцами так сипло, как первый вдох утопленника, которого вытащили, а он всё не понимает, вернулся ли.

Прикурил. Дым пошел сизый, оседал в камышах клубящимся туманом. Где-то вдалеке проехала электричка и, всё дальше отдаляясь, стихла, будто подавилась собственным эхом. В такие минуты понимаешь тишину не ушами, а позвонками. Она входит в тебя как холод от реки, медленно, неотвратимо, заполняет пустоты, о которых ты и сам не догадывался.

Поплавок дернуло. Р-раз. Два. Тр-р-ри.

Я не торопился. На том конце лески была жизнь, и она не желала становиться добычей. Скумбрия - рыба нервная, вечно куда-то спешащая, словно чувствует, что срок ей отмерен короче, чем другим. В ней есть обреченность. В черных полосах на серебряном боку, в бешеном биении хвоста, в глазу, который смотрит на тебя без укора, но с пониманием. Мы с ней похожи. Оба попались на крючок раннего утра. Оба хотим лишь одного - чтобы отпустили. Только вот я сам себя держу за жабры, сам себе вогнал острие под нёбо и теперь делаю вид, что мне нравится эта боль.

Подсек. Леска запела на ветру мучительную ноту фа-диез. Скумбрия выпрыгнула из воды, зависла в воздухе на долю секунды, и в этой доле поместилось всё: солнце, отраженное в чешуе тысячью битых зеркал, капли, летящие медленно, будто стеклянные шарики, мое лицо, искаженное рябью и утренним светом. Время стало вязким, как рыбий жир. Я видел, как она смотрит на меня, и в этом взгляде прочлось нечто древнее, что было здесь задолго до удочек, крючков, сигаретного дыма и электричек. Она смотрела и спрашивала: «Ну? И что дальше?»

- Опа. - сказал я, когда поймал ее в руки.

Я снял ее с крючка осторожно, почти нежно. Ладонь ощутила холод скользкого тела, бешеный стук сердца под тонкой чешуей. Сердце колотилось так, словно хотело разорвать рыбу изнутри, выплеснуться в реку, в воздух, в никуда.

Посмотрев на нее, я замахнулся и…

Плюх.

Отпустил. Она ушла на глубину мгновенно, без благодарности, без прощального круга, лишь темная тень мелькнула под водой и растворилась. И я остался один. Поняв вдруг, что никакой скумбрии не было - это я сам бился на крючке, сам себя подсекал, вытаскивал на свет, чтобы посмотреть в глаза и спросить: «Ну? И что дальше?»

Вода снова стала гладкой. Зеркало, в которое страшно смотреть, потому что отражается в нем кто-то чужой. Или свой, но до тошноты знакомый. Сигарета дотлела до фильтра. Я бросил окурок в траву и придавил носком сапога.

Вш-ш-ш.

Угли рассыпались в сырой земле крошечными черными семенами. Может, из них вырастет дерево. Может, не вырастет ничего.

Утро кончилось, хотя часы показывали только семь. Солнце уже не всходило - оно висело надо мной, бессмысленное, горевшее белым светом, как бельмо на глазу у вселенной.

Я сложил удочку. Червяки в жестянке еще шевелились - слепые, розовые, вечные философы, что всю жизнь роют ходы в темноте, так и не узнав, ради чего. Я высыпал их в траву.

- Живите. Может, вам повезет больше, чем мне. - сказал я вслух и, развернувшись, ушел.

Вз-з-с-з. Это ветер в камышах. Или голос. Или просто гул в ушах, который теперь будет со мной навсегда.