Смеялись, чтобы дожить до утра

Предисловие от автора
Этот рассказ важен не только как художественное произведение о войне. С точки зрения психологии экстремальных состояний он представляет собой пример так называемого нарратива выживания - формы коллективной психической адаптации человека к запредельному стрессу.
В условиях длительной угрозы жизни, сенсорного перенапряжения, недосыпа, боли, ожидания смерти и чувства беспомощности психика начинает работать на пределе возможностей. У человека сужается восприятие, нарушается чувство времени, появляются элементы дереализации, слуховые и зрительные искажения, эмоциональное оцепенение или, наоборот, неконтролируемые реакции. Особенно опасным становится состояние вынужденного бодрствования, когда организм уже требует отключения, но сон может означать гибель.
Именно в такие моменты мозг инстинктивно ищет способы сохранить остатки внутренней устойчивости.
Юмор в экстремальной среде – это не признак легкомыслия и не попытка «развлечься». Это один из древнейших механизмов психологической саморегуляции. В кризисной психологии подобные реакции называют защитной когнитивной переработкой стресса. Смех временно снижает уровень внутреннего напряжения, уменьшает ощущение обречённости, возвращает человеку чувство присутствия рядом других живых людей. Он помогает удерживать внимание, бороться с паникой, не проваливаться в ступор и, что особенно важно, сохранять контакт внутри группы.
На войне это нередко становится вопросом выживания!
Но подобные механизмы работают не только у военных. Люди, оказавшиеся в зоне катастроф, под завалами, в окружении огня, в условиях длительной изоляции, чрезвычайной усталости или ожидания помощи, часто интуитивно приходят к тому же. Т. е. начинают говорить, вспоминать нелепые истории, шутить, поддерживать друг друга голосом. Потому что человеческая психика плохо переносит пустую тишину перед лицом страха.
Этот рассказ не о героическом пафосе!
Он о том, как группа измученных людей бессознательно создала вокруг себя временную «психологическую оборону» из смеха, воспоминаний и человеческого присутствия. И возможно, именно это помогло им дождаться рассвета.
Иногда человеку, чтобы выжить, действительно нужен не только автомат.
Иногда ему нужен голос рядом, который скажет:
«Не спи. Держись. Мы ещё живы».

Итак, рассказ моего клиента -
Война перемалывает людей быстро и без разбора. Ей всё равно, кем ты был до этого. Электриком после ПТУ, трактористом, водителем, студентом-недоучкой или человеком, который до войны разводил собак и ругался с соседями из-за забора. Она просто ставит тебя в грязь, даёт автомат и оставляет рядом таких же уставших мужиков, с которыми, возможно, тебе предстоит умереть ещё до рассвета. Время вообще штука подлая. Оно не стирает всё подряд, было бы легче, если бы стирало. Нет. Оно оставляет самое неудобное. Какие-то обрывки. Скрип затвора. Хруст мокрой земли под берцами. Запах тлетворной гари и сырой штукатурки. Чужой кашель в темноте. И смех, такой внезапный, дикий, совершенно неуместный среди войны.
А вот лица уходят первыми.
Потом фамилии.
Потом начинаешь путать, кто погиб раньше, кто позже, кто вообще выжил, а кто потом ещё много лет приходил по ночам во сне.
Но ту ночь я помню почти целиком.
Потому что тогда никто из нас ещё толком друг друга не знал.
Батальон к тому времени уже почти перестал существовать. Старые взводы перемешались, роты собирали буквально из выживших. Кого после госпиталя, кого из пополнения, кого из соседних частей. Нас сгребли в одно отделение, будто криво сколоченный сарай из разных досок.
Даже познакомиться нормально не успели.
Один был бывший электрик после ПТУ.
Другой - тракторист.
Третий перегонял машины через полстраны.
Кто-то работал на СТО.
Кто-то учился на историка.
Кто-то собак разводил.
А потом всех поставили рядом и сухо сказали:
- Занять посадку. Удерживать. Подход резервов ожидается.
Без пафоса.
Без речей.
Как будто речь шла не о людях, а о ящиках с патронами.
Командир наш - Железный - погиб почти сразу. Хорошо погиб. Т. е. быстро и без крика. После первого миномётного накрытия нас осталось человек десять. Мы откатились в полуразрушенный двухэтажный дом у лесополосы. Старый кирпичный дом с выбитыми окнами и чёрными следами копоти на потолке. В подвале пахло гнилой сыростью. Наверху гулял ледяной свистящий сквозняк.
Связь легла ещё вечером.
Ночью соседний фланг смяли.
А под утро стало окончательно ясно - нас окружили.
Пахло поганой гарью, мокрой глиной, потом, кровью и порохом.
Спать хотелось страшно.
До боли в глазах.
До мутных кругов перед глазами.
До того состояния, когда уже начинаешь слышать то, чего нет.
Но спать было нельзя.
Кто уснёт -того либо мина разбудит, либо уже никто не добудится.
Мы вторые сутки почти не ели и почти не разговаривали. Только коротко:
-Левее смотри.
-Тихо.
-Слышал?
-Не дёргайся ты.
-Мать перемать…
Тишина между обстрелами давила сильнее самих обстрелов.
Потому что в тишине начинали думать.
А думать там было нельзя.
Куля – пулемётчик, сидел у окна и спокойно жевал сухарь так, будто находился у себя дома перед телевизором.
Кряк ковырял ножом банку тушёнки.
Димон - электрик дрожащими руками уже пятый раз пытался прикурить одну и ту же сигарету.
Катя - медсестра дремала сидя, прижав автомат к груди.
Папоротник - самый молодой, смотрел в темноту такими глазами, будто уже видел там что-то плохое.
И тогда Жаворонок вдруг тихо сказал:
- Мужики… а давайте байки травить.
Никто сначала даже не понял.
- Чего?..
- Ну… смешное что-нибудь. Самое идиотское из жизни. А то я уже, ёшкин кот, слышу, как берёзы разговаривать начали… Ей-богу слышу.
Кто-то хмыкнул.
Кто-то выругался.
А потом Сидор - самый старший среди нас -буркнул:
- Раз предложил - сам первый и начинай.
Жаворонок поёрзал, поправил автомат и тяжело вздохнул.
- Короче… отправили меня в детстве в деревню. Лет в девять. Я, городской дебил, думал, что деревня - это пирожки, бабочки и коровы из мультиков…
Кто-то уже усмехнулся.
- Ага… Щас. В первый же день на меня вышел петух.
- Боевой? - сипло спросил Куля.
- Не, сатана пернатая! Огромный! Рыжий! Гребень как пожарная каска. Глаза, как у коллектора. И смотрит так, будто я ему денег должен.
Кто-то прыснул.
- И вот он как рванёт на меня! Не побежит, а именно полетит, мать его! А я через весь двор! Тётка орёт:
- Не беги!
А как не бежать?! Он же убивать меня шёл!
Окоп уже трясся от сдавленного смеха.
- Я от него в сарай спрятался. Думаю: ну всё, спасён. Открываю дверь…
Жаворонок сделал паузу.
- …а там гусь.
Ребята согнулись пополам.
- Не, вы не понимаете! Этот вообще псих был! Шипит, крылья растопырил, глаза белые! Я, мать перемать, чуть сознание не потерял!
- А чего в дом не побежал? - давился смехом Димон.
- Побежал! Только за домом индюк стоял!
Куля ударился каской о стену от хохота.
- И этот тоже на меня пошёл! Тогда я впервые понял, что деревня хочет моей смерти.
Смех пошёл волнами.
Даже страшно стало как-то легче.
- Дальше был баран, - обречённо продолжил Жаворонок.
- Господи…
- Не. Это был не баран. Это был бронепоезд с рогами. Он меня через забор перекинул.
Бойцы уже хрипели от смеха.
- А потом свинья за мной побежала.
- Свинья-то тебе чего сделала?!
- Да откуда я знаю?! Может, у них там сходка была! Она ещё мои кеды жрать начала, пока я на заборе сидел!
Кто-то уже плакал.
- И вот вечером думаю, что всё, отбился. Сижу на крыльце. Закат. Красота…
Пауза.
- И тут соседский кот прыгает мне на колени.
Дом просто взорвался.
- И ты чего?!
- Чего, чего… В обморок упал, и всё тут.
После этого ржали уже все.
Тихо.
Сдавленно.
До слёз.
Так смеются только люди, которые слишком долго смотрели смерти в лицо.
- Слушай, Жаворонок… - вытирал глаза Куля. - Тебя девочки в детстве тоже пугали?
- Особенно если случайно в баню зайти, - серьёзно кивнул тот. - Там такой ор стоял - петух нервно курил в сторонке.
Даже Сидор не выдержал и засмеялся.
И именно в этот момент рядом ударил миномёт.
Дом дрогнул.
С потолка посыпалась штукатурка.
Мы вжались в пол.
Снаружи затрещали автоматы.
- Работают с фланга! - крикнул Куля.
Перестрелка длилась минут пять. Противник щупал нас, проверял, не уснули ли. Мы ответили короткими очередями и двумя гранатами. После этого снова стало тихо.
Только сердца колотились так, будто их слышно за километр.
- Электрик, твоя очередь, - прохрипел Жаворонок. - Давай про телевизор.
Димон сплюнул в сторону и вздохнул.
- Чинил я как-то бабке Зине телевизор…
- Уже плохо начинается.
- «Рекорд». Древний. Показывал так, будто новости передают из ада. Ну я умный был. После ПТУ. Думаю: сейчас всё сделаю.
- И?
- И полез отвёрткой без изоляции.
Мы уже начали смеяться заранее.
- Как шарахнет! Я лечу через кухню, кошка летит в другую сторону, телевизор дымит, я дымлю…
- А бабка?
- Бабка крестится и орёт на меня матом, через слово спрашивая:
«Димочка, ты живой?!»
- А ты?
- А я говорю:
«Зато приём стал чётче».
Куля уже задыхался.
- И что?
- Телевизор показывал только «Культуру». И вверх ногами.
Мы снова согнулись.
- Бабка Зина потом два года новости лёжа смотрела. Шею качала.
- Не убила тебя?
- Неа. Сказала, что так даже интереснее.
Даже под обстрелами нас пробирал смех.
Димон вытер глаза и добавил:
- А ещё я как-то решил будку собаке построить. Отцу на юбилей. Три дня пилил, строгал, крышу делал. Не будка - дворец! Тузика запускаю, а он подходит, смотрит, гад. Долго так смотрит: то на меня, то на дворец, то снова на меня, то на батю. Будто думает: «Ты кого вообще тут сделал?» А потом поворачивается ко мне задницей и прямо на порог выкладывает всё своё недовольство.
Дом снова заржал.
- Я его и колбасой заманивал, и одеяло туда стелил. А потом допёр — вход слишком узкий сделал. Пёс туда мордой заходил, а задом вылезти не мог. В итоге выпилил полстены. Получился сарай. Тузик всё равно ушёл спать в гараж.
- Неблагодарная скотина, - сквозь смех сказал Куля.
Потом рассказывал Кряк.
Как утопил трактор в канаве со свиными отходами.
Как решил объехать жижу по мосткам из тонких досок.
Как трактор сказал «хрусть» и величественно пошёл вниз.
Как он сидел внутри кабины, а жижа поднималась уже по шею.
Как выбивал заднее стекло головой.
Как вылез весь в пене, солярке и таком запахе, что у него «вся жизнь перед глазами промелькнула».
И как мастер посмотрел на него и сказал:
- Боря, ты первый человек, которого я видел утонувшим на суше.
Куля уже не смеялся - он хрипел и хватался за стену.
Потом Саня - водитель рассказывал, как подобрал ночью попутчиков, которые всю дорогу убеждали его, что они призраки трассы.
Как мужик с заднего сиденья сказал:
- Эта машина раньше покойника возила.
Как баба добавила:
- А в багажнике до сих пор смертью пахнет.
Как Саня на старой «девятке» летел сто двадцать по туману и молился.
И как потом оказалось, что это были студенты театрального, решившие поиздеваться над водителем.
Потом Папоротник, заикаясь и краснея, рассказывал, как они зимой убегали от лося.
- Мы пьяные были… Идём ночью через лес. Видим впереди что-то большое.
- И?
- Ну мы решили - автобус.
Куля уже начал ржать заранее.
- Серый тогда сказал:
«Мужики… автобус злой».
Дом снова сложился пополам.
- И что дальше?
- Лось пошёл на нас.
- А вы?
- А мы в речку зимой прыгнули. Стоим по пояс в воде, а он сверху смотрит… осуждающе.
Даже Катя смеялась уже в голос.
А потом она сама тихо сказала:
- Можно я расскажу?
Мы удивились.
Она почти всю ночь молчала.
Только перевязывала, таскала магазины и ругалась так, что Куля уважительно кивал.
Катя сидела у стены, закутавшись в плащ-палатку.
Маленькая.
Уставшая.
С глазами человека, который слишком многое видел.
- Мы с мужем перед войной дом купили, - тихо сказала она. - Старый. С печкой огромной. Муж решил:
«Чего там сложного? Сейчас новую сделаем».
Жаворонок сразу простонал:
- Уже чувствую катастрофу.
Катя впервые за ночь улыбнулась по-настоящему.
- Разобрали старую печь. Три дня всё в саже. Потом выяснилось, что мы забыли купить глину.
- Гениально, - уважительно сказал Куля.
- Намешали какую-то дрянь из старой. Начали лепить. Печь получилась… ну… как пьяная башня.
Мы уже улыбались заранее.
- Первая топка. Муж гордый стоит. Поджигает. И дым идёт не в трубу. А сразу в дом.
Жаворонок сполз по стене от смеха.
- Кот орёт. Я кашляю. Муж кашляет. Соседи прибегают - думают, пожар. А мой стоит среди дыма и говорит:
- Зато тяга - зверь! Жаль только, что внутрь дома.
Дом снова взорвался хохотом.
Но потом Куля вдруг тихо спросил:
- А муж где сейчас?
Тишина навалилась сразу.
Катя опустила глаза.
И очень спокойно ответила:
- Под Харьковом остался.
Никто ничего не сказал.
Даже ветер будто стих.
Потом Катя слабо усмехнулась:
- Но печку я всё-таки потом научилась класть нормально.
Жаворонок осторожно кивнул.
- Вот за это потом и выпьем.
- Если выберемся, - буркнул Кряк.
- Когда выберемся, - поправил Сидор.
И именно в этот момент дом содрогнулся.
Не от мины.
От тяжёлого удара.
- Гранатомёт! - заорал Куля.
Следующий удар выбил половину окна.
Кирпич посыпался внутрь.
Папоротник вжался в пол.
Снаружи уже кричали.
Они поняли, что нас мало.
Поняли, что мы выдохлись.
И пошли добивать.
Начался настоящий ад.
Без пауз.
Без тишины.
Автоматы лупили почти непрерывно.
Пули вгрызались в кирпич.
Осколки летели в лицо.
Куля работал пулемётом короткими очередями, экономя остатки ленты.
Димон стрелял как одержимый.
Кряк матерился вдохновенно и почти художественно.
Папоротник плакал прямо во время стрельбы, но продолжал стрелять.
Катя таскала магазины и перевязывала раненых.
А Жаворонок всё улыбался.
Вот это пугало сильнее всего.
Дом дрожал от попаданий.
Сверху осыпалась старая штукатурка.
Запах пороха стал таким густым и едким, будто его можно было жевать.
- Патронов сколько?! - заорал Сидор.
- Два магазина!
- Полтора!
- Лента почти всё!
Это прозвучало страшнее любого взрыва.
Потому что каждый понимал:
ещё немного - и всё.
Жаворонок вдруг засмеялся прямо посреди боя.
Куля уставился на него как на сумасшедшего.
- Ты чего ржёшь?!
- Да вспомнил… как от гуся убегал…
И мы тоже начали смеяться.
Хрипло.
Нервно.
Почти истерически.
Под стрельбой.
Под смертью.
Потому что иначе можно было просто сойти с ума.
Под утро противник пошёл уже в открытую.
Они поняли, что нас не раненых почти не осталось.
Димон уже размахивал пустым магазином как дубиной.
Сидор бросил последнюю гранату.
Куля дул на перегретый ствол пулемёта как на кружку чая.
И именно тогда мы услышали другой звук.
Низкий.
Тяжёлый.
Рокочущий.
Все замерли.
- Это что… - прошептал Папоротник.
Сидор поднял голову.
И вдруг глаза у него стали огромными.
- Танки.
Сначала никто не поверил.
После такой ночи мозг уже отказывался надеяться.
Но звук нарастал.
А потом из тумана ударил первый выстрел нашей танковой пушки.
Земля вздрогнула.
Где-то впереди вспыхнуло.
И по лесополосе пошла броня.
Наша.
Своя.
Родная.
- ПОДМОГА!!! - заорал Куля так, что сорвал голос.
И всё внутри будто разом отпустило.
Страх.
Напряжение.
Эта бесконечная ночь.
Мы не орали «ура».
Не прыгали.
Не обнимались.
Просто сидели среди кирпичной пыли, грязные, оглохшие, полумёртвые, и молча смотрели друг на друга.
Живые.
Жаворонок тихо смеялся у стены.
Кряк вдруг заплакал.
Димон трясущимися руками пытался прикурить сломанную сигарету.
Катя закрыла лицо ладонями.
А Папоротник смотрел на танки так, будто видел чудо.
Сидор тяжело сел рядом с пулемётом и хрипло сказал:
- Ну что, мужики…
Он усмехнулся усталой, разбитой улыбкой.
- Не зря, выходит, от гуся бегали.
Потом был госпиталь.
Награды.
Чьи-то похороны.
Чьи-то новые командировки.
Жизнь растащила нас в разные стороны.
Кого-то уже давно нет.
Кого-то я даже по имени сейчас не вспомню из-за очередной контузии.
Но ту ночь помню до мелочей.
Не потому, что нас окружили.
Не потому, что мы едва выжили.
А потому, что среди страха, грязи и смерти обычные уставшие люди вдруг начали рассказывать друг другу истории про петухов, тракторы, телевизоры, злых лосей, дымящие печки и деревенских гусей.
И смеялись.
Так, будто этим смехом можно остановить войну.
Может, так оно и было.
Потому что иногда человеку, чтобы выжить, нужен не автомат.
А голос рядом в темноте.
И чужой смех, который говорит тебе:
«Держись, брат. Не спи. Мы ещё живы».