Признание

Я всегда хотел его любви. Хотел, чтобы он посмотрел на меня и сказал: «Ты молодец. Я горжусь». Я отдавал всё, каждую клетку себя, лишь бы угодить ему. Лишь бы заметил.

Я научился рисовать. Месяцами не выходил из комнаты, стирал пальцы в кровь, смешивал краски, пока не начинало тошнить от запаха ацетона. Я принёс ему первый рисунок — мазки ещё дрожали, но в них билось сердце.

— Ты не художник, — сказал он, даже не взглянув как следует. — Ты просто срисовал.

Я проглотил. Сел за стол. Начал писать.

Я воровал вдохновение везде, где мог: из чужих разговоров в маршрутках, из запаха мокрой листвы, из трещин на асфальте. Складывал слова в текст, как раненый солдат складывает патроны — на последнем дыхании. Принёс ему. Протянул дрожащей рукой.

— Твои тексты — сборная солянка, — он скривился, будто попробовал гнилое яблоко. — Они ужасны. Никто читать это не будет.

— Но это моя первая попытка. Я только учусь.

— Ты нарушил все правила, которые только возможно при написании.

Я молчал. Сжимал челюсть, пока зубы не заныли. Потом меня отправили на соревнования. Я бежал так, что лёгкие горели, ноги подкашивались, перед глазами плыли красные круги. Я вырвал серебряный значок ГТО. Пришёл к нему. Мокрый, сбитый, но живой.

— Почему не золото? — он даже не улыбнулся. — Ты мог лучше.

— Там были обстоятельства. Не зависящие от меня.

— Ты мог быть упорнее, — отрезал он, и я понял: ему всё равно на обстоятельства. Ему нужно, чтобы я порвал себя. Полностью. До костей.

Я закончил техникум с красным дипломом. Пятерки, курсовые, практика — всё на высший балл. Я думал: ну теперь-то он увидит. Теперь-то он скажет.

Он сказал:

— Техникум — это ничто. А вот высшее образование на красный…

Я не дослушал. Что-то внутри меня тогда хрустнуло. Тихо. Почти беззвучно. Как лед на весеннем озере — вроде стоит, а вроде уже поплыл.

Прошли годы.

Я всё ещё таскал ему свои победы, как собака тащит убитую дичь к ногам хозяина. С надеждой, что сегодня он погладит. Сегодня он скажет: «Молодец». Сегодня я наконец-то буду хорошим.

В очередной раз я подошёл к нему. С маленьким достижением, но для меня оно было огромным. Я поднял глаза — и увидел.

Улыбку.

Мимолетную. Почти незаметную. Она скользнула по его губам и погасла так быстро, что я мог бы решить, что мне показалось. Но я увидел. Это была улыбка гордости. Полной, настоящей гордости.

За меня.

А потом он снова ударил. Привычно, наотмашь:

— Ты перестал стараться. Обленился.

— У меня выходной, — сказал я. Впервые. Осмелился возразить.

— У тебя нет права на отдых, — прозвучало как приговор. — Ты должен достичь своего пика.

Я замолчал. Медленно подошёл к старому, пыльному зеркалу в коридоре. Оно было холодным. Я положил ладонь на гладкую поверхность — и встретился взглядом с ним.

Он смотрел на меня оттуда. Из глубины стекла. Не отец. Нет. Я сам. Моё отражение. Моя собственная усталость, моя одержимость — принявшая его лицо, его голос, его оскал.

— Ты никогда не сможешь стать лучше, — прошептал он. На губах застыла азартная, дразнящая улыбка. Он наслаждался. Он хотел сломать меня.

Я вдохнул. Выдохнул.

Вгляделся в себя. В этого человека за стеклом, которого я так долго боялся, так долго слушал, так долго пытался ублажить.

И улыбнулся. Впервые. Спокойно. Твёрдо.

— Стану, — ответил я ему той же улыбкой, что была у него. Только моя была не азартной. Моя была честной. Моя была моей.

Я убрал руку с зеркала, и на стекле остался след. Тёплый отпечаток ладони — как знак того, что я здесь. Что я есть. Что я больше не буду ждать его любви. Я сам себе её дам.