Глава 17. Огонек в кабине

Огонёк в кабине

Калитка скрипнула глухо и протяжно.

Ветка вошла во двор и остановилась у стены. До двери было несколько шагов.

Можно ещё постоять.

Где-то за сараем шуршала в траве кошка. За соседними домами лаяла собака. В тёмном небе перекликались птицы.

Ветка застегнула куртку до подбородка и толкнула дверь.

Квартира встретила запахом табачного дыма, перегара и чего-то кислого.

Мать спала за столом, положив голову на руки. Рядом стояло блюдце с окурками, валялась помятая пачка сигарет. На клеёнке растеклось тёмное пятно.

На соседнем стуле храпел мужик в вытянутых трениках и засаленной рубахе.

На полу стояли пустые бутылки.

Ветка сняла ботинки и тихо поставила сумку у стены.

Из комнаты тут же выбежал Генка.

Босой, в растянутой майке, с мокрыми щеками.

— Ве-ет! Что так до-олго?

Он вцепился в неё обеими руками.

Ветка присела и обняла его.

— Гендос-паровоз, ты чего разнюнился? Я же пришла.

— Мамка спит. А дядька храпит. Я есть хочу.

— Сейчас.

Она чмокнула его в макушку.

— Сейчас всё будет.

Ветка достала из сумки рогалик, завёрнутый в бумагу. Генка сразу схватил его обеими руками и откусил большой кусок.

— Медленнее. Подавишься.

Он послушно стал жевать медленнее.

Ветка открыла холодильник.

Банка квашеной капусты. Бутылка кефира.

Она понюхала кефир, налила Генке в стакан.

— Держи.

— А ты?

— Я не хочу.

Это было неправдой, но Генка не заметил.

Хлопнула дверца холодильника.

Мужик на стуле вздрогнул, поднял голову и мутно посмотрел на Ветку.

— Угадай, — пробормотал он. — Что у меня в кармане на букву «п»?

Ветка молчала.

Генка перестал жевать.

Мужик расплылся в ухмылке.

— П-путылка.

Он сам рассмеялся своей шутке.

— А на букву «и»?

Ветка посмотрела на него.

— Чтоб ты провалился.

— Ище п-путылка, — сообщил он и снова уронил голову на стол.

Через несколько секунд захрапел.

Генка тихонько фыркнул.

Ветка строго приложила палец к губам.

— Тихо.

Он зажал рот ладошкой, но глаза продолжали смеяться.

Ветка тоже чуть не улыбнулась.

— Идём умываться.

— Не хочу.

— А я хочу, чтобы ты человеком был, а не трубочистом.

Она налила в таз воды и намочила тряпочку.

Генка вертел головой, морщился, но терпел.

— Не три!

— Тогда сам мойся.

— Нет.

— Вот и не командуй.

Она вытерла ему щёки, нос, лоб.

Генка вдруг спросил:

— А ты завтра опять уйдёшь?

Ветка остановилась.

— Куда?

— К бабе Кате.

— Ненадолго.

— А потом придёшь?

— Конечно.

— Точно?

Ветка посмотрела на него.

— Точно.

Нижняя губа у Генки всё равно дрогнула.

— Эй. Не реви. Паровозы от сырости ржавеют.

Он прыснул.

Ветка вытерла ему лицо старым полотенцем и достала из шкафа чистую майку.

— Переодевайся.

— Сам?

— Сам. Ты большой.

Генка важно выпятил живот и тут же запутался головой в майке.

Ветка помогла, но сделала вид, что почти не помогала.

— Вот. Человек получился.

— Ага.

Она вернулась к сумке.

Достала бабушкин свёрток.

Сапожки. Тёплые носки. Кирины вещи — аккуратные, почти новые.

Ветка провела пальцами по ткани и быстро завернула всё обратно.

На секунду перед глазами снова мелькнул белый костюм.

«Твоя, значит».

Она сунула свёрток подальше.

Потом подошла к книжному шкафу.

Он стоял здесь сколько Ветка себя помнила — тяжёлый, тёмный, с мутными стёклами. За ними теснились старые собрания сочинений, учебники, справочники.

Когда-то мать читала.

По крайней мере, бабушка так говорила.

Теперь к шкафу никто не подходил.

Ветка достала потрёпанный учебник математики. Обложка была заломана, уголки разбухли от сырости.

Она раскрыла его примерно посередине и спрятала между страницами две пятирублёвки.

Разгладила лист.

Её заначка.

На хлеб. На молоко. На случай, если дома опять ничего не будет.

Генка заглянул ей через плечо.

— Это что?

Ветка захлопнула учебник.

— Математика.

— Фу.

— Вот именно. Поэтому надёжно.

Генка засмеялся.

— А мне покажешь?

— Что?

— Математику.

— Когда подрастёшь.

— Я уже большой.

— Ты пять минут назад в майке застрял.

— Она неправильная была.

— Конечно.

Ветка поставила учебник обратно.

На верхней полке стояла фотография матери — ещё молодой, с высокой причёской и ровной улыбкой.

Ветка задержала взгляд.

Потом отвернулась.

— Всё. В кровать.

— А сказку?

Она закрыла глаза.

— Генк…

— Про паровоз.

Ветка посмотрела на него.

Он уже забрался на раскладушку и ждал.

Так, будто ничего важнее сейчас не существовало.

— Ладно. Про паровоз.

Она собрала с пола две пустые бутылки и поставила под стол.

Потом третью.

Движения были привычные.

Генка укрылся одеялом до подбородка.

— Начинай.

Ветка села рядом.

— Жил-был маленький паровоз…

— Красный?

— Красный.

— С чёрной трубой?

— Генка, ты рассказываешь или я?

Он сразу замолчал.

Ветка поправила ему одеяло.

— Так вот. Ехал он однажды ночью через очень тёмный лес. И боялся.

— Паровозы не боятся.

— Этот боялся.

— Почему?

Ветка помолчала.

— Потому что вокруг ничего не было видно.

Генка высунул нос из-под одеяла.

— А потом?

— А потом он вспомнил, что у него в кабине горит маленький огонёк.

— И стало не страшно?

Ветка посмотрела на него.

— Не совсем.

— А зачем тогда огонёк?

Она подтянула край одеяла к его плечу.

— Чтобы ехать дальше.

Генка подумал и кивнул.

— Хороший паровоз.

— Нормальный.

— А он доехал?

Ветка улыбнулась.

— Конечно.

Генка закрыл глаза.

Через несколько минут его дыхание стало ровным.

Ветка ещё посидела рядом.

Потом тихо поднялась.

В комнате по-прежнему пахло дымом. За стеной храпел мужик. Мать не проснулась.

Ветка выключила свет.

В темноте остался только маленький красный огонёк радиоприёмника.

Она посмотрела на него и пошла убирать со стола.