Сорока-ворона. 43. Ко мне пока нельзя

Я сказал, что мне надо, что спешу, хотя никуда не спешил. У меня никаких дел не было. Наоборот, я не знал, чем заняться. На меня вдруг навалилась такая тоска, что хоть волком вой.

Обычно, когда у меня было такое настроение, я  шел на переговорный пункт и звонил Нине. Так было и в этот раз. 

-Сережа, как хорошо, что ты позвонил! Я давно не слышала твой голос. Я  уже не знала, что и думать. Может, ты заболел. Может, забыл обо мне. Так хочется тебя услышать, увидеть, дотронуться до тебя. Я не могла дождаться, когда ты позвонишь. Казалось бы, звони хоть каждую минуту, но ты же занят, работаешь. Чем ты занимаешься?

Я сказал, что ничем, то есть гуляю по  городу, что за мной заезжал приятель, мы с ним поговорили о том о сем, и вот, я решил позвонить.

-Ночевкин. А я дома. Мне тоже хочется пойти на улицу. Сегодня хорошая погода. С утра было свежо, но к обеду солнце прогрело воздух и уже тепло. А как у вас?

-Здесь тоже тепло, жарко, - ответил ей я.

-Вчера я смотрела твою фотографию, где ты на море. Сережа, какой же ты хорошенький! За что мне такое счастье!? Как хорошо, что я тебя встретила! А могла бы и не встретить!

-Встретила б кого-нибудь другого, - сказал я. Теперь я понимаю, что не следовало так говорить, но я был смущен, был сбит с толку: мне никогда раньше не приходилось слышать от женщин таких слов. Они казались наивными, обнаженными до предела, до неприличия.
 
-Я уже встретила другого, и много раз пожалела об этом. Где тогда был ты? Вот, если б это был ты, все в моей жизни было бы по-другому: я не страдала бы. Не надо было бы ехать с Лизой на море. Но с другой стороны, если б я не поехала, как бы я узнала, что это ты. Я довольна и тем, что наша встреча вообще произошла (случилась). И не важно, когда: тогда или сейчас. И потом, кто его знает, могла бы я тогда по-настоящему, как сейчас, полюбить тебя. Полюбить так, что останавливается сердце. Что я говорю? Конечно, могла бы. Я люблю тебя. Слышишь меня, люблю.

-Слышу, - ответил ей я и подумал, что тоже люблю. Оттого, что я так подумал, у меня выступили слезы на глазах. Я наклонил голову, чтоб их никто не видел.

-И всегда буду любить. Так вот, когда я рассматривала твои фотографии, Ксюша спросила меня: «Это папа?». Я сказала, что папа. Ты на меня не сердишься?

-Не сержусь, - сказал я, хотя и не знал: сержусь или не сержусь. Конечно же,  не сержусь. Я никогда на нее не сердился. Но чтоб понять мое отношение к тому, что она сказала, и, вообще, что у нее ребенок от другого мужчины, надо не так ставить вопрос, а по-другому: приятно ли мне это. Сразу же скажу, неприятно. Но ничего, кроме этого «неприятно», я, как ни старался, выдавить из себя не мог. Так что, если б у меня спросили, почему (неприятно), я б или не ответил, или отвечал бы путано, непонятно, и непонятно, прежде всего, для себя. Одним словом, мне было неприятно. Я думаю, она поняла это по моей интонации. Я сказал это неуверенно, тихо, как бы сквозь зубы. Я, как раз, и сказал сквозь зубы, но без злости.

-А я боялась, что ты рассердишься. Ты точно, не сердишься?

-Не сержусь, - успокоил ее я, чувствуя при этом уже не холодок, который мешал мне отвечать на этот вопрос первый раз, а некую виноватость, ведь я был виноват, потому что еще немного и обидел бы Нину.

Вообще, тогда во мне боролось два чувства: злости (если злость - чувство) и вины. Я злился, не на Нину, а на себя, хотя при чем тут я, за то, что она была замужем, и поэтому чувствовал себя виноватым перед ней,  мечтая уже не о большой и чистой любви, а, желая ее, желая удовольствия, которое можно получить только с женщиной.

-Я жду и не дождусь того времени, когда мы с тобой снова встретимся. Ты ведь хочешь этого? Хочешь?

Тут я ее перебил и, захлебываясь, со страстью, на которую способен только влюбленный, начал говорить, что, конечно, хочу: «Я хочу этого не меньше, чем ты, а, может быть, даже больше». В этот момент я представлял себе, как мы идем по опустевшему пляжу. Никого, ничего вокруг. Над нами луна. За нашей спиной осуждающе шушукаются волны, как будто мы что-то не так делаем. Все так! Мы любим и не боимся ни разговоров, ни косых взглядов. Нас осуждают – ну и пусть. Если нас за нашу любовь приговорят к смерти, мы встретим ее вместе и с радостью.

-Я буду говорить тебя, что люблю тебя, а ты будешь слушать. Мы найдем укромное место, где я смогу доказать тебе свою любовь. Там никто нам не будет мешать, даже луна.

-Давай я к тебе приеду, - сказал ей я, представив на миг, как мы лежим с ней на белых простынях под черным небом. Вокруг нас высокие дома, в которых еще горят окна.Над нами нет крыши. Под нами по освещенным улицам без включенных фар, как призрак, пожиратель ночных дорог, мчит белый автомобиль. «Радость моя», - говорит она, тяжело дыша, и гладит меня ручкой по влажной щеке. «Любовь моя», - говорю я, прижимая ее к себе.

-Ко мне пока нельзя, - сказала она.

-Почему? – удивился я.

-Лучше я к тебе приеду, - сказала она, так и не ответив на мой вопрос.