Дай им Бог!

   В давние девяностые, как теперь говорят, лихие годы пара симпатичных молодожёнов, Игорь и Ирина Дольчиковы, наглядевшись на российский беспредел первичного накопления, задумали покинуть Родину и подыскать для будущего своих будущих детей более ответственную среду обитания. Мы с женой соседствовали с Дольчиковыми и оказались невольными свидетелями назревающего демографического события. С нами советовались, к нам прислушивались, при нас, не таясь, обсуждали варианты.
– Ира, я хочу, чтобы у детей было достойное будущее. Хочу жить спокойно и не вздрагивать по ночам от шальной перестрелки. Хочу заниматься любимым делом. В России орнитолог никому не нужен.
– Игоряша, а как же Родина?..
Вот такие непростые диалоги происходили по вечерам в малогабаритной бирюлёвской хрущёвке, пока наконец Игорь не объявил на очередном семейном совете: «Едем. Иной дороги к семейному благополучию у нас нет».
Решено: едем, но куда? Какую страну ни возьми – говорят не по-русски и живут вяло, однообразно что ли. Не то, что мы!
Выбор пал на Испанию, отыскалась на Пиренеях и «родовая» зацепочка. В дальнем путешествии зацепочка, что фонарик в ночи. И пусть не всегда лунная дорожка метит фарватер в Житейском море, порой она ведёт на рифы, но это путь света.
Оформив туристические визы и одолжив у родственников деньги на авиабилеты и первые дни проживания, двадцатидвухлетние авантюристы Игорь и Ирина покинули мазутно-неказистое Бирюлёво и за неполные сутки переместились в сверкающий солнечный террариум Costa Blanca (в переводе - Белый берег), где в небольшом приморском городке Торревьеха живёт и здравствует та самая «родовая» зацепочка - дальняя родственница двоюродной сестры тёти Исидоры, крёстной Игоря, милая и заботливая мама Вера.
«Иду красивый, двадцатидвухлетний...» – это про Дольчиковых.
                * * *
Минуло двадцать лет. Игорь стал штатным сотрудником городской орнитологической станции. Ирина устроилась в контору по продаже и съёму жилья. Благополучие пришло не сразу. Пришлось несколько лет мыть полы в богатых бунгало и рыхлить земли в чужих палисадниках. Да и язык открывал свои тайные дверцы не сразу. Но прыгнул с корабля в море – плыви. Берег сам не приблизится.
Не усидели на одной шестой суши и мы с женой. Протоптали авиадорожку в Испанию и каждый год по протекции Иры гостили в одной из квартир, назначенных для коммерческой сдачи в аренду. На наши предложения компенсировать конторские потери, Ира неизменно отвечала отказом. Мы взывали к европейскому стандарту бережливости, требовали: «Игорь, примите деньги, счёт дружбу не портит!» В ответ он улыбался, свиристел наподобие гималайской сойки и одобрительно целовал свою расточительную жену.
                * * *
…Я проснулся с первыми лучами солнца, вышел на балкон и вдохнул упоительную прохладу средиземноморского бриза. В летние месяцы Costa Blanca напоминает раскалённую сковородку, набитую человеческим биоматериалом, дымящимся, как традиционное испанское кордеро**. Днём всё живое объявляет солнцу забастовку (сиесту) и спасается в тени. И только раннее утро позволяет двигаться и о чём-то думать.
Моё внимание привлекли звонкие крики подростков, резвящихся в бассейне, который семья предприимчивых испанцев устроила прямо под нашими окнами. Вглядываюсь. Две девочки лет четырнадцати, ароматные, как лепестки утренней розы, купаются в окружении двух угловатых и неловких на сентименты ровесников. Юноши возбуждены, громко вскрикивают, поднимают фонтаны брызг и стараются коснуться крохотных нежностей своих обаятельных подружек. Но пригубить девственную арому не так-то просто! Едва мальчики переступают черту подростковой невинности, девушки выпрыгивают из воды и бегут к скамейке с полотенцами. Запахнув тела в махровые покрывала, они упрекают разбушевавшихся мальчишек в беспардонном вероломстве. Я читаю слова по театрализованным жестам прелестниц. Юнцы хохочут, и спектакль соблазнительной невинности продолжается.
Но что это? Восторг четырнадцатилетних мачо… печалит моё сердце. Наблюдать игры человеческой плоти исключительно с литературным интересом – это ли не приговор собственному будущему? Однако ум проснулся, и я продолжил рассуждать: что ждёт эту «столпившуюся в сенцах юности» квадригу? Мальчики вырастут. Быть может, кто-то из них станет новым Моисеем, воителем народов. Или не станет. Сейчас же они не ведают исторической нужды. Их мысли увлечены игрой в простое телесное удовольствие.
Оглядываю бассейн. Одна из девочек повязала голову цветастым полотенцем. Оп-па! Вроде пустяковое действие, но что это?  Я погружаюсь в смешение времён и вижу образ лучезарной царицы Нефертари***, написанный на стене египетского мавзолея! "Искусство есть высшая форма человеческого диалога с окружающим миром, - убеждаю себя, - оно плавит художественные образы прошлых лет в единое переживание красоты. Лувр, Прадо, наш Пушкинский – примеры интеллектуальной концентрации. Не следует удивляться, если я увижу сидящих за одним столиком в кафе напротив Третьяковки Нефертари, Джоконду и собственную жену. Красота объединяет нас. Независимо от прожитых событий, все мы - единоземцы и исторические одногодки. И делить нам, в сущности, нечего!"
В раздумьях о красоте я не сразу заметил, что ребята закончили купание и, болтая, направились в сторону моря. Минут через пять они свернули в заросли парковых эвкалиптов и совершенно потерялись из вида. Исчезновение будущих Моисеев и Нефертари навело меня на странную мысль: «Они уносят и моё будущее!»
- Вернуть, обязательно вернуть! - воскликнул я и едва не помчался вдогонку мимо спящей жены и прочих обстоятельств этого странного утра.
Солнце тем временем взошло над морем, сменив огненно-рыжий цвет жжённой керамической глины на ослепительную лимонно-жёлтую охру. Обхватив покрепче балконные поручи, я расхохотался, как один из тех потерявших голову четырнадцатилетних мачо:
- Квадригу разве догонишь?!