На Южном кладбище

На Южном кладбище разбушевалась весна.
Рябины с берёзами вымахали, аж делянка тесна.
По ночам соловей, заливаясь, поёт для усопших до колик грудных
и, от собственных песен восторгом взахлёб заходясь,
продолжает концерт и для утренних зрителей – нас,
кто усопших пришел навестить, побывать на могилках родных.

Соловей умолкает, вступает кукушка, -
отмеряет года непонятно кому.
Может быть, этим двум незнакомым старушкам?
Или тем, кто года все давно сосчитал от рождения до праотца,
и в рябине в цвету воплотился
или в том соловье, что утренней трелью излился?
Приведём же могилы в порядок, пока до конца

счёт не кончен. И что бы потом не случилось, нимало
в грязь не ударим под взглядом с овальных эмалей.
Так же спокойно кукушки дослушаем песню,
вынесем с тем же достоинством всё, что на долю досталось:
горе, войну и беду, и печаль, и усталость.
Так же достойно, не дрогнув лицом, станем перстью.

Будут в земле среди нас муравьи копошиться.
По небу будем летать, кувыркаться, кружиться.
Будем внимать по ночам соловьиным руладам
и дожидаться весенней коротенькой встречи
с теми, кого обнимали при жизни за плечи,
с теми, смотреть на кого нам с эмалей овальных – отрада.