Одиссея случайно выжившего Человека

От автора - "«Одиссея случайно выжившего Человека» - не просто рассказ о войне.
Это художественное исследование того, как человеческая психика пытается выжить после опыта, который невозможно полностью интегрировать.
В центре истории - не героизм и не политика, а медленный распад личности после фронта:
ПТСР, деперсонализация, нарушение чувства времени, эмоциональное онемение, диссоциация, феномен «психической смерти при сохранённой биографии».
Главный герой - это человек, застрявший между мирами.
Тело вернулось с войны. Психика - нет.
Через постмодальную и трансперсональную терапию, архетипические образы, символическую реконструкцию личности и феномен «внутреннего проводника» рассказ показывает, как сознание пытается восстановить утраченную связность.
Особое место в тексте занимает фигура попугая Яши - не просто персонажа, а почти юнгианского трикстера, контейнера памяти, носителя вытесненных частей личности и своеобразного переходного объекта между травмой и возвращением к жизни.
В тексте присутствуют:
- сложная травма и её бытовые проявления;
- механизмы психической адаптации к войне;
- феномен «привыкания к аду»;
- символообразование как форма самоспасения;
- архетипические структуры психики (Юнг);
- элементы трансперсонального подхода (Гроф);
- идеи Жан Шинода Болен о восстановлении души через связь, образ и смысл.
Это рассказ не столько о войне, сколько о том, как человек учится жить рядом со своим внутренним кладбищем и всё-таки не теряет способности чинить часы, кормить птицу и жалеть мир.
Для психологов, психотерапевтов, травматерапевтов и всех, кто работает с человеческой душой после катастроф."


Одиссея случайно выжившего Человека
История ещё одного ушедшего, исторгнутого жизнью за горизонт от нас. Простого человека с непростой историей.
Ты рождаешься, хочешь жить тихо, никого не трогая и никому не желая зла, но ты рождаешься под звёздами, а у них в тот день, когда ты появился на свет, уже были на тебя свои планы. И вот наступают моменты, когда уже точно не ты, а сама история начинает тебя двигать и тобой распоряжаться - война.
А началось всё, как это обычно и начинается у людей, которых потом судьба зачем-то начинает крутить над своей головой, словно мальчишка консервную банку на верёвке.
С маленького двора.
С облупленного подъезда.
С матери, которая всю жизнь боялась громких голосов.
С отца, который молчал так тяжело, будто каждое слово у него внутри стоило денег.
Мой герой - назовём его пока просто Борисом. Хотя имя тут вообще ничего не значит. Потому что таких Борисов, Вить, Лёнек и Миш в нашей истории - как песка в часах Господа Бога. Сегодня человек сидит на кухне, чинит соседке утюг, ругает цены на картошку, а завтра его уже сдуло ветром истории куда-нибудь под Бахмут, под Харьков, под Херсон - разницы почти нет.
Потому что история вообще плохо запоминает тихих людей.
История любит полководцев, ораторов, убийц, фанатиков, людей с громкими подбородками и тяжёлыми сапогами. А люди вроде Бориса проходят через неё почти бесшумно. Как дождь через дырявую крышу заброшенного дома. И только потом вдруг выясняется, что именно такие люди и держали на себе весь этот безумный мир, пока остальные произносили пафосные речи.
История вообще редко меняет свои декорации. Она только форму солдатам переодевает.
Так вот, Борис был человеком тихим.
Из тех, кто, заходя в магазин, заранее извиняется глазами.
Из тех, кто никогда не лезет первым.
Из тех, кого обычно жизнь и выбирает для самых страшных вещей.
Потому что наглых она часто щадит почему-то.
А вот скромных ломает об колено с каким-то почти художественным удовольствием.
Работал он до войны мастером по ремонту техники. И, между прочим, хорошим мастером. У него был редкий дар понимать технику по звуку. Он мог зайти на кухню, послушать старенький «Атлант» секунд десять и сказать:
- Реле. Но ещё походит. Не выбрасывайте.
И холодильник действительно ходил потом ещё года три.
Вообще в другой жизни Борис, наверное, мог бы стать ботаником. Он любил тишину. Любил книжки. Любил смотреть, как растёт дерево возле дома. Есть люди, которым по характеру больше подошло бы возиться с цветами, чем стрелять из автомата. Но у судьбы на таких людей почему-то особая дикая жадность.
И к вещам он относился с каким-то почти старомодным уважением. Не любил выбрасывать старое. Считал, что у каждой вещи есть характер и она хочет жить. Что чайник, который свистел двадцать лет подряд, заслуживает большего уважения, чем половина современных людей.
Иногда он чинил технику бесплатно.
Особенно старикам.
Потому что, как он однажды сказал соседке:
- Пенсия у вас маленькая… а холодильнику всё равно жить хочется.
Жена его ушла задолго до войны.
Не потому, что он пил.
Не потому, что бил.
А потому что, как она ему однажды сказала:
- Ты слишком тихий, Боря. С тобой как будто не живёшь, а стоишь в очереди.
И ушла к стоматологу с золотой цепью толщиной с корабельный канат.
У Бориса остался сын.
Сын потом уехал в Польшу.
Звонил редко.
Деньги присылал ещё реже.
Но Борис никогда не жаловался.
Вообще есть такие люди - они даже страдают молча, будто боятся потревожить окружающих собственным несчастьем.
Он вообще был человеком, который всю жизнь пытался никому не мешать. Даже боль переносил аккуратно. Даже одиночество носил так, словно извинялся перед ним за причинённые неудобства.
А потом началась война.
И история, как пьяный гопник, ногой открыла дверь в его жизнь.
Его мобилизовали осенью в местное ополчение. Ну как мобилизовали: все соседские мужики пошли, и он за ними молча пошёл тоже.
Он ещё тогда сказал в военкомате:
- Наверное, тут ошибка… меня в штурмовики?
На что толстый капитан с красным лицом ответил:
- Ошибка у твоих родителей была дцать лет назад. Следующий!
И всё.
Дальше человека уже понесло.
Учебка.
Мат.
Грязь.
Холод.
Лица, в которых страх уже тогда сидел как ржавый гвоздь.
И ещё этот бесконечный, какой-то кафкианский армейский абсурд.
Бумаги, которые терялись быстрее людей.
Списки, где мёртвые числились живыми, а живые - временно отсутствующими.
Прапорщик с лицом уставшего английского бульдога, который кричал:
- Если государство выдало вам сапоги сорок пятого размера, значит, у вас сорок пятый размер! Следующий!
Борис получил шинель на размер больше и автомат, который постоянно заклинивало.
Но спорить уже никто не пытался.
Потому что человек очень быстро понимает главное свойство большой государственной машины: ей абсолютно всё равно, кто именно попал между шестерёнками.
А потом фронт.
И вот тут начинается та часть истории, после которой нормальные люди либо седеют, либо начинают говорить сами с собой.
Или заводят животное.
А лучше - попугая.
Кстати, про попугая.
Попугай появился позже.
Но тогда Борис ещё не знал, что человеческую душу иногда удерживает от окончательного распада не любовь, не вера и даже не надежда.
А чей-то смешной голос в темноте.
Первый бой Борис пережил случайно.
И второй тоже.
В первом он вообще полчаса пролежал в грязи возле разбитого БТР, уткнувшись лицом в мокрую землю, и думал только об одном: как странно пахнет война.
Не героизмом.
Не порохом даже.
А сыростью, горелой проводкой, мокрой шерстью и человеческим страхом.
Рядом орал раненый мальчишка-связист.
Совсем пацан.
С пушком вместо бороды.
И Борис потом долго вспоминал не кровь, не взрывы, а то, что у этого мальчишки были удивительно чистые ногти.
Такие бывают у людей, которые ещё совсем недавно жили нормальной жизнью.
А в третьем погиб их командир - молодой капитан из Ярославля, который всё время носил в кармане томик Гумилёва и почему-то мыл ноги перед сном даже на передовой.
Снаряд вошёл в стену фермы, где они сидели, и капитана просто не стало.
Только сапог нашли.
Да и тот чужой.
И тогда кто-то закричал:
- Боря! Принимай командование!
Почему Боря?
Почему он?
Почему не здоровенный бывший десантник Костя?
Почему не злой, как цепной пёс, сержант Лунёв?
А чёрт его знает.
История ведь никогда не выбирает по справедливости.
Она выбирает наугад.
Как шулер карту.
И вот тихий мастер по холодильникам вдруг начал командовать людьми.
Посылать их в посадки.
Нервно орать.
Стрелять первым.
Однажды он лично добил раненого противника.
Потом неделю не спал.
Потом привык.
И именно это напугало его больше всего.
Потому что человек ко всему привыкает.
Даже к аду.
Особенно к аду.
Иногда по ночам Борис сидел в окопе и думал о совершенно диких вещах.
Например, о том, что дома остался недокрученный кран у соседки с пятого этажа.
Или о том, что холодильник «Минск», который он чинил перед самой мобилизацией, наверняка опять начал тарахтеть.
Мозг вообще странно спасается от ужаса.
Когда вокруг рвутся мины, человек почему-то вспоминает не великое.
А бытовое.
Чашку.
Тапочки.
Запах жареного лука.
Голос ребёнка из соседней квартиры.
Наверное, потому что душа - существо домашнее.
Она плохо приспособлена к войне.
Однажды ночью их накрыло миномётами.
После обстрела Борис увидел, что у него на плече лежит чужая кисть руки.
С обручальным кольцом.
Он потом рассказывал мне:
- Знаете, что страшнее всего? Я сначала хотел её стряхнуть… а потом подумал - жалко, кольцо потеряется…
И заплакал.
Первый раз за всю войну.
Не из-за смерти.
Не из-за страха.
А потому что понял: война уже забралась внутрь него.
Как сырость в старый дом.
Позже он скажет ещё одну страшную вещь:
- К смерти нельзя привыкнуть. Можно только научиться её не замечать. Как родственника, который каждое утро занимает туалет на пол часа.
После ранения его отправили в госпиталь.
Там врач, старый хирург с руками мясника и глазами церковного сторожа, долго смотрел на снимки и сказал:
- Жить будете… но не здесь. Такую операцию мы не потянем. Ищите спонсоров, фонды, кого угодно.
Потом помолчал и добавил:
- А прежним уже не будете. Это я вам сразу честно говорю.
И это, наверное, был самый честный диагноз в его жизни.
Именно там я впервые увидел Бориса.
Меня тогда пригласили работать с тяжёлыми травматическими случаями.
С людьми, которых война не просто ломает.
А выталкивает изнутри собственной жизни.
Борис сидел возле окна.
Смотрел на стену соседнего корпуса.
И почти не моргал.
Я тогда спросил:
- Что вы сейчас чувствуете?
Он ответил не сразу.
Очень долго молчал.
Потом тихо сказал:
- Я не понимаю… я ещё живой или уже нет?
И вот тогда я понял, насколько всё плохо.
Потому что это был уже не просто посттравматический синдром.
Это было состояние человека, застрявшего между мирами.
У Бориса начали исчезать обычные человеческие реакции.
Он плохо различал время.
Путал лица.
Иногда не узнавал себя в зеркале.
Просыпался ночью от того, что слышал мины там, где была тишина.
Вздрагивал от хлопка двери.
Иногда говорил о себе в третьем лице.
Однажды он долго смотрел на собственную руку и вдруг спросил меня:
- А вы уверены, что это моя?
И в такие минуты становилось страшно уже мне.
Потому что война умеет убивать человека ещё до смерти.
Просто не все это замечают.
Мы начали работать.
Но не так, как это обычно показывают в кино.
Без уютных кресел.
Без разговоров про детство.
Без идиотских фраз про «принятие себя».
Иногда человеку после войны уже недостаточно просто разговора.
Потому что его сознание расколото.
И доставать его приходится не логикой.
А образами.
Памятью.
Символом.
Тем, что Юнг называл архетипом.
А Гроф - путешествием через внутренние миры.
Я объяснял Борису одну важную вещь:
- Иногда психика создаёт образ раньше, чем человек снова сможет жить. Не бойтесь этого. Сознание пытается построить мост обратно.
Он тогда только молча курил у окна.
Во время дыхательных практик, длинных ночных разговоров и тяжёлых провалов между сном и явью Борис начал видеть странные вещи.
Сначала - просто голос.
Насмешливый.
Старый.
Одесский.
- Ой вэй… ну и лицо у тебя, Боря. Как у человека, которого жизнь пережевала и выплюнула обратно.
Борис тогда открыл глаза и испуганно посмотрел на меня.
- Вы это слышали?
Я соврал.
Сказал:
- Нет.
Хотя, если честно, мне самому на секунду показалось, будто кто-то действительно говорил в комнате.
Потом голос начал к нему приходить чаще.
Иногда во сне.
Иногда между приступами боли.
Иногда во время наших дыхательных сессий.
Из его откровений:
- Слушай сюда, гой… если человек перестал смеяться, значит война уже победила.
Или:
- Господи… сколько же человек может вынести.
Иногда Борис спорил с этим голосом.
Иногда ругался.
Иногда впервые за много месяцев смеялся.
И именно тогда я понял: психика начала бороться за себя.
Потому что внутри него появился кто-то, кто ещё способен говорить.
Пусть даже голосом старого еврейского попугая, которого тогда ещё не существовало в реальности.
Во время одной из сессий Борис вдруг увидел странный образ.
Тёмную комнату.
Клетку.
И огромную серую птицу с человеческими глазами.
Птица смотрела на него и говорила:
- Ты думаешь, что умер на войне.
Но нет.
Ты просто потерял дорогу обратно.
После этого Борис впервые за долгое время заплакал не от ужаса.
А от усталости.
Он потом сказал мне:
- Доктор… мне кажется, внутри меня кто-то ещё живёт.
Я ответил:
- Это хорошо.
Хуже, когда внутри уже совсем пусто.
Тогда я впервые рассказал ему о том, что в постмодальной и трансперсональной терапии человек иногда возвращается к себе через символ.
Через фигуру проводника.
Через образ, который начинает связывать расколотые части психики.
И что иногда душа создаёт себе спутника раньше, чем человек снова начинает чувствовать жизнь.
Потом была длинная цепочка случайностей.
Документы.
Волонтёры.
Фонды.
Переводчики.
Спонсорские программы.
И в итоге Борис оказался ни где-нибудь, а аж в самом Мюнхене.
Да, да. На Мариенплац.
С двумя сумками.
С контузией.
С бессонницей.
И с глазами человека, который слишком много видел ад ночью.
Мюнхен встретил его рождественскими огнями.
Жареными колбасками.
Туристами.
И музыкантом, игравшим Баха возле ратуши.
Борис стоял посреди этой красивой, мирной жизни и вдруг подумал, что всё это происходит на другой планете.
Потому что человек с войны не возвращается сразу.
Тело - да.
А голова ещё долго лежит где-нибудь в окопе.
Иногда навсегда.
Мы тогда продолжали созваниваться.
Иногда поздно ночью.
Иногда после его приступов.
Иногда он просто молчал в трубку.
И однажды я сказал ему:
- Попробуйте не убегать от образов. Иногда они знают о нас больше, чем мы сами.
По рекомендации местных волонтёров он снял комнату у старого еврея по имени Моисей Львович Шапиро.
И вот тут судьба окончательно решила, что пишет уже не драму, а какой-то трагикомический роман.
Потому что у Шапиро жил попугай породы ара.
Огромный серый попугай Яша.
Который говорил одинаково небрежно на русском, немецком и на идише.
Причём как старый одесский бухгалтер, переживший три банкротства и одну мировую войну.
- Ой вэй, Моиселе, выключи этот телевизор, оттуда идёт одна гойская депрессия!
- Яша, заткнись.
- Сам заткнись. Ты посмотри на себя - ты как селёдка после инфаркта.
Позже выяснилось, что прежним хозяином Яши был какой-то немецкий профессор-семитолог с русскими корнями, который после воссоединения Германии покончил с собой после ареста жены. Попугай потом кочевал по чужим рукам, пережил многое, склады, переезды и каким-то чудом оказался у старика Шапиро. Наверное, у судьбы вообще слабость к тем, кто случайно выжил.
Когда Борис впервые услышал голос Яши, он потом сказал мне по телефону:
- Доктор… это он.
- Кто?
- Тот голос.
И тогда я впервые по-настоящему поверил в то, о чём писала Жан Шинода Болен.
Потому что иногда психика действительно заранее прокладывает человеку дорогу обратно.
Через символ.
Через сон.
Через архетип.
Через странную живую метафору.
Попугай ненавидел пылесос, кошек и маленьких собак.
Любил печенье с корицей и мелкие орехи.
И каждый вечер орал:
- Люди, берегите нервы! Следующих не выдадут!
Борис сначала думал, что сходит с ума после контузии.
Потом привык.
К попугаю вообще невозможно не привыкнуть.
Тем более, когда он по утрам смотрит на тебя одним глазом и говорит:
- Ну что, гой… опять не спал?
Иногда Яша вдруг замолкал и тихо бормотал:
- Господи, сколько же человек может вынести…
И в такие минуты становилось жутко.
Потому что казалось - это говорит уже не птица.
А сама память.
Я объяснял Борису:
- В постмодальной терапии очень важно, когда психика перестаёт воевать сама с собой. Ваш Яша - это не бегство от реальности. Это форма связи. Способ удержать внутри живую часть себя.
Моисей Львович оказался человеком удивительным.
Он пережил эмиграцию.
Развод.
Онкологию.
Банкротство.
И сохранил при этом главное еврейское качество - способность смеяться возле собственной могилы.
Он любил сидеть ночью на кухне и говорить Борису:
- Молодой человек… жизнь - это очень плохой ресторан. Но выбора у нас нет, придётся доедать.
Иногда добавлял:
- Бог, Боря, очень хороший драматург. Только с чувством меры у него полная катастрофа.
Иногда они втроём сидели до глубокой ночи: Шапиро пил чай с лимоном, Борис молчал, а Яша вдруг начинал философствовать так, что впору было записывать за ним в толстую тетрадь.
- Смотри, Боря, - говорил попугай, - человек всю жизнь ищет свободу. А когда клетка открывается, первым делом спрашивает: «А кормить там будут?»
Или:
- Люди вообще удивительные. Они умеют воевать гораздо лучше, чем любить. Поэтому войны у них получаются убедительнее.
И они сидели.
Пили чай.
Иногда немножечко коньяк.
Иногда только молчание.
Что, между прочим, между мужчинами гораздо важнее разговоров.
Постепенно Борис начал работать.
Сначала грузчиком.
Потом на складе.
А однажды хозяин маленькой мастерской случайно увидел, как он чинит холодильник соседке.
И сказал:
- Ты умеешь?!
Борис пожал плечами:
- Немного.
Через месяц он уже работал официально.
Через полгода у него появились постоянные клиенты.
А через год одна немецкая старушка принесла ему рождественский штоллен и сказала:
- Когда вы чините технику, у вас лицо становится мирным.
И он впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.
Иногда он задерживался в мастерской допоздна.
Разбирал старые моторы.
Слушал, как гудят компрессоры.
И вдруг ловил себя на страшной мысли: железо ему теперь понятнее людей.
Железо хотя бы ломается честно.
Без предательства.
Без идеологии.
Без лозунгов.
Но война не отпускала.
Она приходила ночью.
В запахе сырости.
В хлопке двери.
В фейерверках.
В крике пьяного турка на улице.
Иногда Борис просыпался на полу.
Потому что во сне снова полз под обстрелом.
И тогда из клетки раздавался сонный голос Яши:
- Борух Ашем… живой. Уже хорошо.
И это почему-то помогало.
Однажды Борис спросил Шапиро:
- Почему человек вообще ко всему этому привыкает?
Старик долго молчал.
Потом ответил:
- Потому что иначе мы бы не доживали до следующего утра.
И Борис понял, что это, наверное, самая честная философия из всех существующих.
По вечерам Борис иногда уходил на Мариенплац.
Там собираются такие же, как он.
Русские из разных стран.
Бывшие советские, бывшие и не…
Люди без окончательной родины.
Кто-то играет на гармошке.
Кто-то спорит о политике так яростно, будто от этого зависит движение планет.
Кто-то пьёт дешёвый шнапс и рассказывает, как «брал свои первые тюки на турецком базаре в 90-ых», хотя по возрасту максимум мог брать школьный буфет.
Яша однажды посмотрел на всю эту компанию и сказал на чистом немецком:
- Сыграйте лучше «Лили Марлен». У русских тоже бывает тоска.
После чего гармонист чуть не подавился сигаретой, а потом обнял Бориса со словами:
- Мужик, твоя птица умнее половины эмиграции!
И, наверное, так оно и было.
Недавно, этой весной, Моисей Львович умер.
Тихо.
Во сне.
С газетой на груди.
Как человек, который просто устал спорить с миром.
На похоронах было мало людей.
Старые эмигранты.
Две женщины.
И Борис.
Попугай молчал весь день.
А вечером вдруг сказал:
- Ну вот… теперь мы сироты, киндель…
И Борис опять заплакал.
Удивительное дело - некоторые люди всю жизнь не могут заплакать из-за себя, но плачут из-за чужого одиночества.
После смерти Шапиро квартира должна была перейти каким-то дальним родственникам из Хайфы.
Борису пришлось снова собирать вещи.
И вот тут судьба сделала ещё один свой резкий поворот.
Из тех, после которых человек либо ломается окончательно, либо вдруг начинает жить.
Соседка Моисея Львовича - немка по имени Анна, вдова машиниста, женщина с глазами добрыми и большими, как у деревенской учительницы, - неожиданно сказала:
- Оставайтесь у меня. И попугая тоже забирайте. Без вас он всех соседей проклянёт.
Так Борис остался.
С чемоданом.
С попугаем.
С чужой памятью.
И с собственной жизнью, которая, как побитая собака, наконец начала осторожно подходить обратно.
Когда он рассказал мне это по телефону, я долго молчал.
Потому что иногда терапия заканчивается не словами.
А тем, что символ вдруг становится частью реальности.
Я тогда сказал ему:
- Понимаете, Борис… у Шинода Болен есть очень важная мысль. Душа исцеляется не тогда, когда исчезает боль. А тогда, когда между расколотыми частями жизни снова возникает связь.
- Какая связь?
- Любая.
Через память.
Через человека.
Через заботу.
Через образ.
Через птицу, которая вдруг начинает хранить твою душу лучше, чем ты сам.
По вечерам они сидели втроём на кухне.
Анна вязала.
Борис подрабатывал - чинил старый радиоприёмник.
Яша ворчал:
- Если бы люди умели любить так, как они умеют воевать, мы бы уже жили в раю.
А ещё Борис начал чинить и часы.
Старые.
Карманные.
С треснувшими стёклами.
Он возится с ними подолгу, в очках Шапиро, оставшихся после смерти старика.
И однажды Анна ему сказала:
- Вы чините их так осторожно, будто боитесь причинить времени боль.
Борис тогда ничего не ответил.
Но потом долго сидел ночью на кухне и думал, что, возможно, вся его жизнь и была попыткой хоть что-то починить.
Холодильники.
Радио.
Часы.
Чужие судьбы.
Самого себя.
Хотя некоторые поломки, конечно, уже не ремонтируются.
Только маскируются.
Иногда Борис мне по телефону рассказывает, что он смотрит на попугая и думает, что вся его жизнь почему-то уместилась в этой странной птице.
Война.
Потеря.
Эмиграция.
Чужой язык.
Одиночество.
И нелепое упрямое желание жить дальше, даже когда уже не очень понимаешь зачем.
А потом судьба снова решила показать свой дешёвый цирковой фокус.
Из Америки пришло письмо.
Оказалось, какая-то старая женщина - дочь прежнего хозяина Яши - разыскала следы попугая и предложила огромные деньги, лишь бы забрать его к себе.
Сумма была такой, что Борис впервые за много лет сел и долго молчал.
На эти деньги можно было купить маленькую квартиру.
Новые зубы.
Нормальную кровать.
Тишину.
Покой.
Тот самый покой, который ему, казалось, задолжала жизнь.
Всю ночь он сидел на кухне.
Яша молчал.
Потом вдруг сказал:
- Ну что, гой… продаёшь старого еврея?
Борис усмехнулся и неожиданно заплакал.
- Я не тебя продаю, Яша… Я просто устал быть человеком без угла.
Попугай долго смотрел на него своим круглым глазом.
А потом тихо ответил:
- Все люди думают, что меняют деньги на счастье. А потом оказывается, что меняли память.
В итоге Борис отказался.
Никому он Яшу не отдал.
Может, потому что понял: если исчезнет ещё и этот голос на идише по ночам - тогда внутри него окончательно станет пусто.
И знаете…
Наверное, старый еврейский попугай был прав.
Потому что судьба может искалечить человека.
Может бросить его в грязь.
Может заставить убивать.
Может отнять дом, родину, сон, прошлое.
Может выжать из человека все соки.
Может сделать так, что человек потом всю жизнь будет вздрагивать от хлопка двери и искать глазами ближайший выход.
Но пока человек способен не озвереть окончательно - история ещё не победила его.
Пока он способен чинить старые часы.
Кормить птицу.
Наливать чай другому человеку.
Пока у него остаётся жалость - к чужой руке с кольцом, к старому попугаю, к самому миру, который давно уже трещит по швам, - значит внутри ещё теплится что-то человеческое.
Иногда Борис спрашивает меня по телефону:
- Это вообще когда-нибудь заканчивается?
И я честно отвечаю:
- Нет.
Но становится тише.
Потому что травма не исчезает.
Она просто перестаёт быть единственным голосом внутри.
Борис так и не стал прежним.
Да и невозможно дважды войти в одну и ту же жизнь.
Но однажды вечером я получил от него короткое сообщение.
Всего одну фразу:
«Доктор… кажется, я снова начал чувствовать время».
И почему-то именно тогда я понял, что он всё-таки выжил.
Не телом.
Телом люди выживают часто.
А вот душой - гораздо реже.
Я себе представляю, как иногда по вечерам Борис сидит на кухне.
Чинит старые часы.
Яша ворчит из клетки:
- Люди, берегите нервы! Следующих не выдадут!
За окном идёт обычная жизнь.
Где-то шумит трамвай.
Кто-то смеётся.
Кто-то спешит домой.
А над правильным местом медленно загораются звёзды.
Те самые.
Под которыми человек однажды родился.
И, может быть, рисунок созвездий действительно иногда меняется.
Хотя бы ради одного случайно выжившего человека.
Потому что покой, наверное, не даётся человеку навсегда.
Но иногда ему всё-таки дают передышку.
А это уже немало.
И, наверное, старый еврейский попугай Яша был прав.
Пока человек способен чинить старые часы.
Наливать чай другому человеку.
Кормить птицу.
И жалеть этот треснувший мир - история ещё не победила его окончательно.
А значит, душа всё ещё помнит дорогу домой.