Хорда

          
              Мир умерших медленно погружался в ад.
                Николай Дали

Шпиль Останкинской телебашни острием упирался в ясное небо, воздушное пространство было залито лучами среза лимонного диска недавно проснувшегося, но уже высоко поднявшегося солнца, засиявшего переливами оттенков света и свободно искрящегося в золоте куполов и бликах витражей церковных окон.
 
Машины неподвижно застывали картинкой шахматного расположения в похожести скоростей, близких к сотке, на расписанной четырьмя строчками Хорде, костяными позвонками спусков, подъемов, изгибов и оград державшей структуру города. Она проходила поверх других дорог величием и целеустремленностью длинных мостов и покорно вытягивала лапы оснований у МКАДа. Частью скелета пробуждающегося города Хорда поворачивалась с боку на бок, а потом потягивалась и нежно выгибалась полосатым котом, которого непременно нужно было взять себе домой каждому проезжающему прямо с плаката, то и дело мелькавшего между рекламными щитами воинов Юнармии и пилотов нового поколения беспилотных войск.

Может быть потому, что в голубизне неба не было даже намека на облачко, впереди слева отчетливо можно было видеть блик игрушечно маленького, блеснувшего серебром крылышка самолетика, спикировавшего неведомо откуда в склад лакокрасочных материалов, взорвавшихся огненным маревом под одним из мостов.
Черный дым взвился столбом и потянулся химикатным зловонием, отравляя дыхание города, а языки поднимавшегося все выше пламени преданным псом облизывали косточки выгнутой кошачьей спины Хорды, раскаляя бетонную плоть.
 
Машины начинали задыхаться и слепнуть, продираясь через черноту, неизбежно обреченные в ужасе пересекать завесу, не успев осознать происходящее. Пламя бушевало извержениями лавы, пока Калинов мост не провис, исчезая обрывками стекающего выгоревшего асфальта.

Те машины, что были крылаты, разгонялись посильнее и, задержав дыхание, пролетали над пропастью, но другие – бескрылые – проваливались или стекали часами Сальвадора Дали прямо в ад.

А игрушечные серебристые крылышки все чаще мелькали то тут, то там, так что вспорхнувшие машины старались не сталкиваться с ними и поэтому запутывались в сетях электрических проводов, когда один особенно точный серебристый блик ударился в самый центр оси Большого Колеса Обозрения на Вернисаже. Оно изумленно пошатнулось, и не удержавшись, кашляя от дыма и гари и зацепляя башенки Измайловского Кремля, со скрипом и визгом покатилось под уклон к образовавшейся прорехе, растеряв половину кабинок, что сбивали бескрылые машины, не успевающие увернуться. Колесо последним оборотом обозревало родной город, разбитый беспорядком, который и само оно создавало неправильным движением, беспомощной шестеренкой разваливающегося механизма скатываясь в бездну выцветшим циферблатом.

Гарь, поднявшаяся в небо, собиралась в свинцово-темные тучи, и первые капли черного дождя, упав на провода, вызывали жгучие электрические разряды. Шпиль телебашни наконец проколол небо, и мощная молния толстым жгутом соединила земной шар с космосом и разветвилась, раскалывая пространство. Разломы молний забирали крылатых машин в иные миры, разделяя на атомы, но оставляя единым целым их сущности, что всей поверхностью могли теперь соединяться с другими и со всем бытием.

Обычные земные машины не могли понять происходящего, так как физически не способны были поднять головы наверх, чтобы рассмотреть что-либо как следует, а, продолжая неизбежность движения, ехали прямо туда, куда предназначено, потому что мертвые отправляются в ад.

Переломанный позвонок заставил Хорду конвульсивно выгнуться. Перед последним вздохом она с высоты устремила взор за предел, к горизонту, где лимонное солнце все еще освещало зеленеющие долины и луга, там ярко-синим зацветали ирисы, а на уютных тихих улочках отдаленных деревушек нежно-розовая махровая сирень изобильно сияла переливами искрящейся росы в венчиках богатых соцветий.