Вековая память северных вод на примере Куньи

Вековая память северных вод на примере вадьинской Куньи

Названия рек — это, пожалуй, самое «старое», самое коренное, что осталось нам от предков на архангельской земле. Ежели имена городов да деревень стали проступать на лике края лишь в девятом-десятом веках, то названия рек зазвучали здесь на тысячу, а то и на две тысячи лет раньше. Позже, по мере того как человек обживал просторы, рождались имена лесов, болот, гор да всяких урочищ. А реки — они уже были, они несли свои воды под исконными именами задолго до того, как здесь появилось постоянное население.

Известно ведь: среди всех имён земных названия рек — самые устойчивые. Они меньше всего поддаются чьей-то воле, переименованиям или переделкам. Народ может смениться, пришлые люди могут по-своему звуки коверкать, подстраивая под свой говор, могут переосмысливать непонятное, но само старое название заменяется новым крайне редко. И в том — исключительная роль рек. Они и жажду утоляют, и рыбой кормят — а это древнейший промысел. Реки издавна были артериями, что связывали народы, но они же были и рубежами, разделявшими племена. Велика их роль и в топонимии: они как каркас, как средство привязки всего сущего к местности, их ориентировке в пространстве. Это такие названия, как Заволжье, Заозерье, не говоря уже о простейших названиях селений, таких как Коноша, Волошка, Северодвинск, Онега, Устюг, что просто повторяют имена своих рек.

Этимология речных имён — дело в топонимике самое трудное. Многие гидронимы родились в такой дали времён, что языки их создателей либо исчезли, либо изменились до неузнаваемости. Оттого и рождаются разные, порой противоречивые и исключающие друг друга гипотезы. Вдумайтесь в названия северных рек, которые рассекают наш край, — ни одно из этих названий современный человек осмыслить не может. Только совсем малые речки да ручьи имеют понятные — или кажущиеся нам понятными — имена: Берёзовка, Чёрная, Каменка и другие.

Вплоть до двадцатого столетия среди исследователей господствовало мнение: мол, вся эта территория до славян была заселена финно-угорскими племенами. И из этого делался упрощённый вывод, что вся дорусская гидронимия — финно-угорская по происхождению. Но это представление начало рушиться ещё в 1901 году. Историк и географ А. Л. Погодин, изучая славянские передвижения, а за ним лингвисты М. Фасмер и В. Н. Топоров указывали на схожесть московских гидронимов с балтийскими языками. То же самое и в нашей области, и в соседних. Однако многие исследователи и сейчас настаивают на финно-угорском следе, при этом почему-то все языки этой группы подводят к финскому, ищут в нём созвучия, неся, по правде говоря, откровенную нелепицу.

Это не значит, что север осваивали балты. Просто балтийские языки — это ветвь индоевропейской семьи, сохранившая в себе глубокую архаику. Они имеют огромное значение для науки, позволяя реконструировать язык. Есть в них генетическая связь и со славянскими, и со германскими семьями; вместе со славянскими они образуют единую балтославянскую ветвь. Их изучение помогает понять, как развивались другие ветви, в частности славянские языки.

Финно-угорская гидронимия теоретически может быть везде, но компактно она видна лишь на западе, ближе к Карелии, да на востоке. А наличие в этих же районах гидронимов, схожих с балтийской группой, позволяет предполагать, что финно-угры появились здесь намного позже, на территории, уже освоенной славянами.

Версия о чисто финно-угорском происхождении северных топонимов была и остаётся навязанной извне — западными учёными, что в прошлом, что в настоящем пытающимися превратить восточных славян в извергов, якобы истребивших и изгнавших местное население ради захвата земель мифической «Великой Финляндии», которая в их воображении должна была простираться до самой Чукотки. И тогда, и сейчас за этими научными выкладками стоит одно желание: выставить нас захватчиками на собственной земле, лишив законного права на вековую память и родство с северными просторами.

Но ещё большая ложь льётся сейчас от противников этих теорий. Твердят про каких-то северных ариев и индийцев, ища созвучия в санскрите. Одним финны везде мерещатся, другим — индийцы. Я ж не против них, просто правды хочу. Не могли люди в одном месте родиться, выучить язык, а потом разбрестись по миру, неся его корни. Собаки и то по-разному лают: одна с хрипом, другая звонко. Пора уяснить: финно-угры — это не финны, а индоевропейцы — это не индийцы.

Возьмём для примера гидроним Кунья — это правый приток реки Вадьи-Вадьинской в Коношском районе. Многие думают, что это от куницы. Но такое упрощение заставляет усомниться в «зоологической» правде. Посмотрите на формы схожих имён по всей России: волость Куней, реки Кунема, Куньема, Кунева. Это позволяет видеть здесь балтийскую основу «kine» — возвышенное сухое место на лугу, в болотистом лесу, холм. А теперь сравним с говором нашего Русского Севера: у нас «конь» — это возвышенное место в болотистом лесу и ручей в овраге, от него и «конда» — крепкий лес и название реки Коноша. И ведь Кунья наша течёт именно в возвышенном месте среди верховых болот, пригорков и крепкого строевого леса. Конья — Кунья — это не юркий зверёк, а истинная связь праславянского языка и земли.

Голос северных вод

Течёт река, времён не зная,
Хранит седую тайну вод.
Здесь, в дебрях северного края,
Забытый слышится народ.

Не зверь лесной, не тень куницы
Дала названье берегам —
То древней речи медуницы
Звучат по высям и лугам.

Где конда крепкая взрастает,
Где холм возвышен и суров,
Там Кунья влагу изливает
На быль исчезнувших веков.

Пусть ложь чужая канет в бездну,
Мы помним зов родной земли.
В словах исконных, как созвездья,
Огни истории взошли.