Смерть деда Акима

В последнее время дед Аким всё чаще выходил на крыльцо, усаживался на ступеньки и долго сидел, бесцельно поглядывая на улицу. О чём он думал? Да ни о чём. Может, жизнь свою вспоминал, кто его знает. Посидит-посидит, в огород пойдёт, между грядок походит, опять вернётся, снова на крыльце усядется. Да и не только летом, бывало, и зимой тоже. Не хотелось деду Акиму в дом заходить.
Что в доме делать? Пусто в доме. Никого нет, даже кота. Этот блохастый ночевать, и то через раз приходит. Дочери квартиру дали от школы, дочь теперь замужем. Молодой физик приехал, сменил Степаныча. Давно надо было, какой из Степаныча учитель – старше Акима. Песок сыплется. Повезло Гальке, не так-то просто, живя в деревне, жениха найти. Молодняк разъехался, одни старики да алкаши и остались. Дома с родителями жить не схотела. Оно и понятно: женихаться надо, надо как-то и свою жизнь устраивать. Независимости, самостоятельности хочется, быть в своём доме хозяйкой. А тут дед с бабкой мешаются…
И не стало у деда Тимки.
Подрос Тимка, почти взрослым стал. Скоро школу кончит. К деду иногда забегает, но всё реже и реже. А ведь с матерью на новое место не хотел уходить. Даже спрятался, на сеновале ночевал… Галька потом рассказывала – несколько дней просился: «Мамка, пойдём домой!»
Не понимал, что это теперь его новый дом, дом, в котором не будет деда… Приручили… У Тимки теперь есть отец, а у отца есть какая-то старая легковушка. Он Тимке за деревней порулить даёт. Что ещё пацану надо? Отец… Какой, на хрен, «отец»? Дед Аким злился на дочь за то, что она научила (или заставила?) Тимку звать физика папой. Ревновал.
Вспоминал Аким: мать на работу уйдёт, а Тимка быстренько сползает со своей койки и шлёп-шлёп-шлёп босыми ножками по голому полу. У них тогда ещё в коридоре дорожки не было… Залезет без лишних церемоний во взрослую кровать, уляжется между дедом и бабкой, и блаженствует. Мягко, тепло… У Тимки-то на койке простой матрац, а у деда с бабкой – перина. Тимка от избытка чувств задерёт ноги вверх и пуляет ими по одеялу.
Или вот зайдёт мать за Тимкой после работы, а он упрётся в неё ручонками и обратно в дверь выталкивает: «Иди, мамка, домой, а я с дедом останусь!»
Улыбается дед своим воспоминаниям, а глаза плачут. Померла его бабка. Зачем?.. Жить бы да жить ещё. Оставила одного… Пусто в доме. Не хочется идти в дом. На крыльце лучше, уютнее. Деревня рядом… а в ней люди живут…
Грибы и рыбалка как-то перестали деда интересовать. С Тимкой бы ходил, а одному не хочется. Огородную мелочь ещё садил по привычке, всё думал, может, Тимка забежит, гороху нарвёт. Тимка и забегал сначала, а потом его горох интересовать перестал. Он и на рыбалку теперь с парнями ходит, с одноклассниками. Тоже своя жизнь… Деда уж перерос почти, за девчонками бегает. Понимал дед, что так и быть должно, а в душе обида жила. Тоскливо было.
Неизвестно, чем дед Аким руководствовался, покупая велосипед. Наверное, на крыльце сидеть надоело, а пустой дом травил душу воспоминаниями. Деньги были. Пенсию дед дочери отдавал, она его продуктами из магазина снабжала. Но себе немного оставлял тоже, на похороны копил. С этих похоронных и позаимствовал необходимую для покупки сумму.
Купил дед не какой-нибудь там «Урал», а удивительное чудо с рулём, напоминающим бараньи рога, и какими-то узкими, как будто сжатыми, ободами. Спортивный, наверное. Все, кто этот велосипед видел, так и решили, что спортивный. По телевизору спорта насмотрелся, решил собезьянничать.
Посмотреть на покупку сбежались шпанята со всей Ульяновки. Бабки, что поблизости находились, и те подошли поглазеть. И более всего удивлялись тому, что педали у диковинного велосипеда можно было крутить назад так же свободно, как и вперёд. Да и сами педали были странные какие-то; без резиновых накладок, зато с ремешками, как у босоножек, и назывались то ли «тупликсы», то ли «туклипсы».
А велосипед назывался «Турист». У мальчишек он вызвал зависть и восхищение. У ба-бок – недоумение и непонимание.
– Дурак старый, – сказала бабка Дуся, усаживаясь на скамеечку рядом с подружками.
Скамеечка у неё была своя, собственная. Она её с собою носила, потому что без неё передвигаться вообще не могла. Пройдёт десяток шагов – присядет на скамеечку, отдохнёт. Разнесло её, как квашню. А ведь всех ровесниц пережила… Посиделки у них были на лавочке у палисадника Степаныча, на другой стороне улицы, напротив дома деда Акима. Большинство её подружек были возраста бабки Насти, то есть бабе Дусе в дочки годились.
Она поудобнее устроила свои титьки по бокам живота, пошире расставила толстые ноги и добавила, борясь с одышкой:
– Как был дурак, так и состарился. Хоть бы мосотыкол купил, а то – лисапет! Тьфу!
Деда Акима она с молодости недолюбливала. Что за мужик, в самом деле? Не пьёт, не курит…
– Что, дед, спортом решил заняться? – посмеивались мужики, тоже заинтересовавшие-ся дедовой покупкой.
Принесло их не вовремя, мимо шли, как не остановиться. Хоть бы мужики-то путные были, а то Илюха Бормак, да Васька.
Дед Аким чаще отмалчивался, только улыбался, вроде как виновато. Он на людях всегда был молчаливым каким-то. Не любил себя афишировать. Не рассказывать же всем и каждому, что у тебя сердечко забарахлило. Больницу Аким исключал. В те времена много говорили о пользе бега трусцой, но дед и этот вариант отмёл за ненадобностью. Какой из него бегун? Куры, и те засмеют, не то что бабки.
Ну, а велик – самое то. Сел, уехал, никто не видит. Тренируй свой моторчик где-нибудь за деревней, на лоне природы.
Велосипед он купил в Городке. Был конец апреля, дороги ещё не просохли, и из Городка деда вместе с велосипедом привёз на тракторе Пронька Корнев. Сидящий на грязном днище Аким терпеливо болтался в подпрыгивающей, виляющей из стороны в сторону тракторной телеге. С колёс на него летели ошмётки грязи: Пронька, избегая встречи с милицией, поехал не по шоссе, а дорогой просёлочной. Дед на грязь внимания не обращал, а велосипед всю дорогу придерживал на коленях, как малого ребёнка.
С тех пор дед каждое утро выводил велосипед из сеней, протирал его тряпочкой, что-то подкручивал и подвинчивал… и снова заводил его в сени. Даже Тимке прокатиться не дал. Сказал: «Грязно ещё». Так продолжалось неделю, а может, и больше, пока земля совсем не просохла. Хотя по улицам-то давно можно было ездить. Ребятня каталась, как только снег начал таять.
Никто не видел, как отправился дед в первое своё путешествие. Поднимался он всегда рано, раньше даже самых беспокойных ульяновских баб, встающих вместе с солнышком подоить корову. Видимо, и на этот раз укатил ни свет, ни заря. Вернулся часам к девяти, мокрый от пота, усталый, но лицом заметно посветлевший, подобревший какой-то.
Так и повелось день за днём. Возвратившись с прогулки, дед отдыхал пару часов и шёл в огород, где и ковырялся потихоньку до самого вечера – копал, садил, поливал, окучивал… Как будто снова у него в жизни цель появилась. А утром опять выводил своёго любимца, усаживался в подпружиненное седло и надолго исчезал из деревни.
Весна заканчивалась, а лето не наступило ещё. По логам доцветали огоньки. Утра были прохладны, росисты. Но днём солнце палило нещадно, и засеянные чёрные пашни стали покрываться зелёным пушком. Дед Аким колесил по окрестностям Ульяновки накатанными просёлочными дорогами, и поля быстро взрослели на его глазах. «Как Тимка», – думал Аким, пряча улыбку.
Вот так однажды, улыбаясь собственным мыслям, дед Аким неторопливо крутил педали и спокойно дал обогнать себя двум девчонкам. Девчатам было лет восемнадцать-двадцать. Обе в футболках и шортах, одна в синих, другая в оранжевых. Только футболки одинаковые, светло-голубые какие-то. Красивые молодые лица, ладные фигурки.
Как и зачем занесло их сюда с асфальтовой трассы? Велосипеды спортивные. Сильные ноги работают неутомимо, как шатуны в движке. Они прошелестели рядом, мелькая коленками, смеясь и переговариваясь. И быстро оставили деда позади, словно не девчонки это, а сама дедова жизнь пронеслась мимо сгустком юной энергии.
На девушек, как на представительниц противоположного пола, дед Аким давно уже не обращал никакого внимания. Он и сейчас на хохотушек не посмотрел бы, да вот ехали они на велосипедах, которыми дед очень заинтересовался. Как сразу понял дед Аким, его велосипед девчонкиным далеко был не ровня. Кинулось в глаза деду большое количество передач – даже ведущих шестерёнок было несколько: может, две, а может и три. А у дедова «Туриста» всего-то три на заднем колесе… На задней оси девчачьих велосипедов этих передач было немеряно. Видно настоящие гоночные были у девчонок машины.
Дед поднажал на педали, догнал попутчиц и стал внимательно их велосипеды рассматривать. «Интересно, – думалось деду, – это сколько же такой стоит?»
Девчата оглянулись, заслышав погоню, засмеялись и тоже прибавили скорость. Дед снова начал отставать. Он вспотел, но отставать ему не хотелось. Поэтому дед перекинул цепь на самую маленькую звёздочку и постарался выжать из себя всё, на что был способен. А способен он был совсем на немногое. Сразу стегануло сердце, дёрнуло болью.
«Э-э, – подумалось деду, – не по мне эти гонки… За молодыми-то не угонишься!»
Больше он ничего не успел подумать. Девчата опять оглянулись разом и успели увидеть, как дед свалился в траву. Они испуганно и синхронно затормозили. Остановились, не слезая с велосипедов, выставили для упора голенастые свои, загорелые ноги.
Дед не поднимался.
– Поднимется, – неуверенно сказала одна из девчонок.
– Давай, подъедем! Может, помочь надо. Вдруг он руку сломал…
Дед Аким лежал навзничь, в ногах валялся велосипед. Переднее колесо крутилось ещё, потихоньку замедляя движение.
Девушка в синих шортах слезла с велосипеда, наклонилась к деду и взяла его за руку, нащупывая пульс. По ладони этой руки ползла божья коровка.
– Нету пульса, – сказала девушка растерянно. – Оля! Он умер?..
Они беспомощно посмотрели туда, откуда приехали.
Воздух над полями плавился дрожащим стеклянным маревом. Солнце лучилось лас-кающим добрым светом. На почти остановившееся переднее колесо дедова велосипеда опустилась крапивница, прокатилась немного и улетела.
А дед Аким всё лежал на тёплой родной земле, и в глазах его отражалось небо.