Свинец души моей

Вот дерьмо. Опять этот сон.
Будто сидишь в баре, в полном одиночестве, и никто не подходит. Даже бармен. А ведь я не пью. Совсем не пью. Уже лет пятнадцать, наверное. Но во сне я сижу и жду, и на стойке передо мной стоит стакан с какой-то мутной жижей, и я точно знаю — это мой стакан. В нем не бурбон. В нем — яд. Старый, выдохшийся, с осадком из несбывшегося. И самое паршивое, что я знаю — я его выпью. Не потому что хочу. А потому что он мой, и больше ничей. Вот так я и проснулся сегодня в четыре утра. С привкусом этого свинца на языке.

Свинец.
Это самое подходящее слово. Мой личный философский камень, только наоборот. Все эти алхимики средневековые, чтоб им пусто было, пытались золото из дерьма выплавить. А я — я мастер обратной трансмутации. Всё, к чему я прикасаюсь, всё то золото, что мне подбрасывает жизнь, я виртуозно превращаю в свинец. Это мой талант, мой дар, моя профессия. Я — дерьмовых дел мастер. И у меня пятидесятидвухлетняя гарантия на эту работу, подтверждённая сотнями довольных клиентов, которым я испортил жизнь. Самое смешное, что главный клиент — это я сам.

Взять хотя бы её.
Зовут её, допустим, Сара. Или нет, не Сара. Молли. Рыжая, как осень в Вермонте, и такая же быстрая, неуловимая. Двадцать с хвостиком. Когда она рядом, у меня в голове играет чёртов джаз сороковых, и я чувствую себя не ржавой развалюхой у обочины, а классическим «Кадиллаком» с открытым верхом. Она смеётся — и этот смех на секунду срывает с меня всю эту накипь из прожитых лет, всю пыль этого забытого Богом городишки. И я думаю: «Вот оно. Золото. Чистое, нежное, светящееся изнутри золото. Бери его, старый дурак, и беги! Спрячь его в банк, положи в сейф, носи с собой в мешочке на груди, но сохрани!»

И что делаю я? Я смотрю, как она танцует с кем-то другим. Я слушаю её рассказы о бурных выходных, понимая, что в этих рассказах я — всего лишь короткая сноска внизу страницы, которую никто не читает. Я не борюсь. Я не рычу. Я сижу в этом своем баре, смотрю на этот самородок в своих руках и методично, со знанием дела, начинаю покрывать его слоем тусклого, серого, тяжелого свинца. «Она слишком молода. Она не поймет. Я буду только обузой. Она должна быть свободна». Ага. Конечно. Благородный олень на фоне заката. А внутри — просто страх. Просто трусость, переодетая в тогу философа.

И вот тут начинается самое веселье. Потому что этот свинец, который я произвел из золота, я не могу просто выкинуть на помойку. Это же моё. Родное. Выстраданное. Я начинаю с ним носиться, как курица с яйцом. Я начинаю, как русский Кощей над златом чахнуть.

Я смотрю на себя в зеркало и вижу не мужчину, который любит и страдает, а ходячий химический завод по производству депрессии. Вот она, седина в бороде — плюс одна унция свинца. Вот мешки под глазами после очередной бессонной ночи, проведённой в компании её призрака, — еще полфунта. Вот этот бес в ребро, когда она пишет: «Я задержусь еще хотя бы на десять минуточек. Вернусь на такси», — это уже целый свинцовый слиток, аккуратный, с клеймом моего личного монетного двора. Знаю я это такси. И таксиста знаю – горбоносая накачанная самовлюбленная тварь.

И я таскаю эти слитки с собой везде. В парке на скамейке — сидит мужик с грузом. В очереди за хлебом — стоит идиот, у которого карманы пальто оттянуты вниз этой дрянью. Это все я, дерьмовых дел мастер. Я смотрю на других людей, таких легких, порхающих, и ненавижу их. И сразу завидую. Как они могут жить без этого приятного, успокаивающего ощущения собственной никчемности? Как они справляются без этого груза, который заземляет, не дает взлететь? Я так привык к этой тяжести, что, кажется, если ее убрать, меня просто сдует первым же порывом ветра.

Я стал экспертом по свинцу. Я могу определять его оттенки на вкус. Вот этот кусок — он сладковатый, это боль от ее «платонической» улыбки, которой она одаривает меня, как нищего монеткой. Вот этот — соленый, как слезы, которые я пролил внутрь себя, это ревность, тупая и беспросветная. А вот этот, самый тяжелый, — он без вкуса. Это — одиночество. Особенное одиночество, которое бывает, когда рядом есть кто-то, но этот кто-то не с тобой. Это металл высшей пробы, гарантированный продукт моего производства.

И самое идиотское, самое гениальное во всей этой ситуации — это то, что я ведь не хочу ничего менять. Серьёзно. Я сижу на этой дурацкой набережной, ветер с Атлантики пробирает до самых старых, заросших мхом костей, я смотрю на серую, как мой свинец, воду и понимаю, что я счастлив. Вот так, да. У меня есть мой свинцовый завод, моя рыжая муза, которая не знает, что она муза, и мой ржавый «Никон» на шее, который фиксирует весь этот декаданс. Я превратил свою боль в хобби. Я монетизировал ее в творчество. Я не алхимик. Я — чёртов ресайклер. И мой стакан на стойке не опустеет никогда.

За это, пожалуй, и выпьем.